Прикоснись ко мне

      Хрупкое миловидное лицо исказилось гримасой хищной пикси*. Побледневшие от гнева губы широко растянули рот, обнажая жемчужные зубки. Хоть рыжина привычно отливала золотом, это не спасало вида девушки: широко открытые глаза, оскал, застывшие дорожки слёз, перемешанные с пудрой - всё это превратило изящные достоинства лица в застывшую маску ведьмы.       Происходящее ничуть меня не трогало.       Она меня не трогала.       Я смотрю на зарёванную, истеричную, трясущуюся особу; цепляющуюся за меня, как за спасательный круг.       - ...И ты смеешь меня игнорировать после всего, что я для тебя сделала? - шипит, глаза сужаются, ещё одна прозрачная капля слетает с длинных ресниц. – Отправляешься к головорезам спасать Неудачника и пропадаешь на два дня! - истеричный крик; отклоняюсь в сторону, пропуская летящую на меня с кулаками Горгону воплоти. – А сегодня являешься с этим Неудачником под ручку, весь такой сияющий светом Всевышнего Сириуса! - острые ногти впились мне в плечо.       Резко перехватываю тонкое запястье, сильно сдавливая. Щурюсь, следя за взбесившейся гарпией.       - О, котёнок, давай трахнемся тут, о, родной, давай сбежим в нашу обитель секса, - театрально кривит лицом, намеренно делая голос пискляво-противным. - Ты что же... - шёпотом, трясущаяся рука вытирает свежие слезы со щеки. - Тебе было трудно взять трубку и сказать, что всё хорошо? Что ты живой здоровый ебёшься конём со своим сладеньким? Егор, какая же... какая же ты тварь, - тирада окончена. Красное, опухшее лицо скрывается за ладонями в накатившем приступе рыдания.       Слова, приравненые к белому шуму - фон создают, а смысла в них нет.       Тоже мне, Мать Тереза нашлась. За всё время наших поебулек с Рыжей, до неё могло бы дойти, что я не перед кем не отчитываюсь, не беру трубки, не приезжаю по первому зову, да и по последнему не являюсь. Великий Я отчёта не ведёт ни перед кем, никому не принадлежит, ни от кого не зависит. Понимая всю суть моего житья и правил, созданных конференцией в моей голове, как можно было допустить мысль, нет, даже намёк, на то, что я отвечу на её звонок?       Особенно, когда я дышу запахом персиков и наблюдаю, как мой сказочный мальчик тает: глаза светятся солнцем, айсберги превратились в тёплые моря, позволяя нырять в синюю глубину глаз. Когда под моими пальцами расцветает желание, рождается чувство, после превращаясь в нечто большее, чем платоническое желание двух тел. Когда в моей голове Король готов сложить корону к чужим ногам, пропинав острыми мысами ботинок нутро моей черепной коробки, дабы я, наконец, осознал, что во мне зарождается воистину прекрасное чувство к зверьку. Или всё-таки человеку? Такому особенному, млеющему от моих поцелуев, ласкающемуся к моим рукам, требующему внимания к своей персоне.       - Не истери. Политика нашего спора потерпела крах и всякий смысл, - касаюсь пальцами плеча Рыжей.       - Святые орехи, неужели Великий Ты влюбился? - дерзко, сбрасывая мою ладонь с плечами. - Меня сейчас стошнит.       - От ревности? - губы непроизвольно растягиваются в издевательской усмешке. - Ревнуешь, что какой-то серый, невзрачный ботаник смог получить от меня большее, чем ты?- ловлю острый подбородок, насмешливо глядя в зелёные глаза. - О, мне так жаль, ты ошибочно выбрала объект воздыхания, - хмыкаю, отталкивая от себя девушку. Обожаю выбивать наглый тон, который рано или поздно смениться мольбой о прощении и призывом к воссоединению.       - Я рассказала Мистеру Неудачнику о споре, Егор, - злобный шёпот донёсся до кончиков моих ушей. Чья-то козырная шестёрка отправляет на тот свет моего пикового туза. Замираю, переводя взгляд на тяжело дышащую ведьму. Немое "что" так и не слетает с моих губ.       - О, мне так жаль. Мышка отослала тебя к яйцам преисподней. Ты ошибочно выбрал объект воздыхания.       Выпадаю из реальности лишь на часть времени. Секундой позже, из паутины совещания воображаемых друзей, меня возвращает мощная пощёчина. Взгляд фокусируется на земле.       - Ты это заслужил, Великая Сука, - обида в голосе поёт громче пощёчины, её пламя горячее жара на моей щеке.

***

ОТК Келл*. Апартаменты группировки.       Тягучий дым приобретает очертание круга под навесным потолком. Ловкие пальцы шуршат шёлком, мгновение, и галстук слетает на узкий столик. С выдохом губы выпускают едкое, вонючее вещество, а их обладатель привычным движением руки приглаживает лысину.       - Келл, - хриплый голос вырывает из раздумий широкоплечего мужчину. Он нехотя поворачивает массивную голову в сторону голоса подчинённого. Взгляд серых глаз лениво задерживается на члене группировки, после чего усмешка озаряет изувеченное временем и шрамами лицо.       Мужчина неспешно поднимается, обходя хрупкий столик со стороны. Ловко садиться на корточки рядом с мычаще-дёргающейся тушкой, продолжая улыбаться кривым ртом.       - Значит, это и есть подстилка Егора? – Келл заглядывает в испуганные голубые глаза. Приветливо улыбнувшись, глава банды тушит сигарету о бедро пленённого, предусмотрительно придержав его за лодыжку.       Мучительный крик с силой пробивается сквозь кляп, наполняя помещение испугом и ощущениями физической боли. Мальчик слегка выгнулся, потеряв сознание. Келл многозначительно приподнимает бровь; надменный смех, подхваченный присутствующими, разносится по кабинету.       - Сделаем подарок нашему будущему гостю, - лицо всё ещё кривиться в конвульсиях счастья. Планы в голове приобрели реальные жизненные очертания.       - Разве мы кого-то ожидаем? – непонимающе тянет амбал около дубовых дверей.       - Гость скоро пожалует за своей шлюхой, - хищная улыбка заставляет дёрнуться находящихся в комнате. Всё-таки Келл сумасшедший. После войны в Афганистане и восстановления полуразрушенной группировки, крышак ему снесло основательно, как и часть лица, на которое невозможно смотреть без содрогания.       Мужчина кидает внимательный взгляд на напряжённое лицо мальчика, ища в нём причину привязанности Егора к этому телу и душе внутри, находя лишь шанс расквитаться с подонком, который разбил сердце его маленькой Лилит.

***

      Глажу острый край бумаги, дважды перечитывая короткую фразу: «Твоя блядина у меня. Келл».       Доступно и коротко. Как всегда в твоём духе, мой старый генерал. Не могу не улыбнуться, бессильно падая на деревянный табурет. Руки охватывает дрожь, тело бездумно метается в стенах крохотной кухни, сдерживая разрывающуюся душу: болит, ноет, расплачиваясь со мной за все согрешения, проникает внутрь головы, вытряхивая оттуда здравый смысл. Руки не слушаются, как и колени, которые предательски подгибаются.       На автопилоте SOS ползёт сообщением со скоростью бешеной пули от абонента на коленях к абоненту-спасателю.       - Глотай, - открываю глаза, морщусь от яркого света, мне в глотку тут же вливают терпкую жидкость. – Я сам месил. Глотай-глотай, - Масло с излишним усердием тыкает в мои зубы стеклянной пробиркой. Замечаю пот на его лбу и бледность, пара царапин на шее и глубокий порез на щеке.       - Не сложно догадаться, что произошло, - парень плюхнулся с корточек на задницу, помахав перед моим носом знакомым клочком бумаги. – Ты сорвался и расхуярил мышке всю его норку, - Масляный обводит взглядом руины, театрально вздыхая. – Как жаль, - хватаюсь за протянутую руку, принимая вертикально-сидячее положение. – Меня так ты отделал, - перехватывает мой вопросительный взгляд на свежие порезы. - Еле утихомирил тебя. Повезло, что я военный-медик, - хитрый прищур.       - Келл забрал моего зверька, - голос чужой, хриплый, сорвавшийся, не мой. Мой голос не может дрожать и звучать такими испуганными нотками.       Закрываю ладонями лицо, отказываясь верить в происходящее. Попасть в лапы Келлу - означает, крайне специфичным образом, распрощаться с жизнью. Этого больного злоебучего сучонка забавляет способ переправки души человека с земли грешной на небеса к прародителю.       Вспоминаю огонь ненависти в тусклых глазах: он обещал расквитаться за дочь, когда я обрету счастье в животрепещущем. Резко приходит осознание, что моя мышка попалась в клетку крупнее моей, где лежит отравленный сыр, и бегают крысы, напичканные взрывчаткой и оружием.       - Мы с Большим уже готовы, - в мою руку опускается пистолет, пальцы машинально обхватывают гладкую рукоять. Масло знает, когда не нужно задавать вопросов. Смотрю в его глаза, поднимаясь с пола. Он чует, когда приходит время действовать. Протягиваю руку, парень сокрушается радостными объятьями мне на шею, утыкаясь носом в волосы. Улыбаюсь, ощущая телом горячую поддержку.       - Нужно спасти мою мышку, друг, - хлопаю ладонью довольного парня по плечу, толкая к выходу.

***

      Значит, это массивное строение, в виде офисного центра, на самом деле логово ОТК Келл. Выражаю крайнее удивление и высочайшую степень непонимательного разочарования: нас должны были прихлопнуть, как навозных мух, около пятнадцати минут назад, вместо этого для нас вежливо открыли стальные двери, пропуская в ебучую обитель зла и человеческих страданий.       - Эта дверь тоже открыта, - удивлённый тон Масло заставляет напрячься ещё больше.       Киваю, проникаю внутрь, исследуя прицелом пистолета помещение. Ну и вонища. Морщусь, еле перебарываю желание сплюнуть. Запах едких самодельных сигар может снести лошадь, а я ещё стою в надежде всадить пулю в пылающую гневом задницу Келла.       За высокой колонной мелькает фигура, сужаю глаза, готовясь стрелять. Один из членов группировки, если не само его грёбаное величество.       - Данил? – недоверчиво, но сердце выдаёт эмоции, пропуская удар, по инерции делаю шаг навстречу.       - Добрый день, Егор Бля Михайлович, - знакомый голос старого генерала режет на части барабанные перепонки. – Потерял бдительность при виде мальчишки? – поворачиваю голову налево, задерживаясь взглядом на шраме, сглатываю. – О, так ты не забыл? Конечно, не забыл, ведь именно ты…, - последующую тираду пропускаю мимо ушей, изучая помещение и возможности спасения моей мышки.       - Ебическая сила, Келл, заткнись, - обрываю злобную, кишащую старыми воспоминаниями, речь. Кидаю ненавидящий взгляд на генерала.       - Ты что, тупее, чем вьетнамские беженцы? Я не виноват, что твоя дочь такая импульсивная пардонти-за-трахен. Если тебе так надо кого-нибудь взъебать, твоя дочь и есть этот злоебучий баран. Не я поджёг твой особняк в суицидальном приступе.       Сия давняя история переебала мне мозг, как богатый клиент приглянувшуюся блядь. Если бы все бабы, которых я выебал и кинул, заканчивали жизнь самоубийством, параллельно поджигая злоебучие особняки, в мире жилось бы намного проще без такого количества пустоголовых обладательниц больших сисек и клёвых задниц.       Вижу, как мужчина еле сдерживается, чтобы не наброситься на меня немедленно. Не знаю, что именно его останавливает: наставленные пушки в его висок или план, который он, наверняка, придумал в очередных приступах болтологии о былом. Генерал деловито поводит плечом, щелкая пальцами: моего очкастого персика тащат к Келлу, буквально кидая мальчишку в огромные ручищи.       - Забирай, - как игрушку, парня кидают вновь, на сей раз мне. Аккуратно ловлю, обнимаю за талию. Слышу собственное сердце, которое посылает радостные сигналы в мозг разрядами тока.       - Зачем ты его забрал, так просто возвращая? – загораживаю мышку собой, слегка приседая, касаюсь указательным пальцем курка пистолета.       Лицо Келла озаряется на миг ликованием, глаза расширяются; как пёс, увидевший долгожданный шницель, смотрит мне в глаза.       - Ты скоро всё поймёшь, - шипение заползает куда-то глубоко внутрь меня, откладывая семена страха. – А теперь вон, - мужчина выхватывает пистолет, намеренно стреляя с промашкой: пуля врезается в стекло, разбивая его на блестящий песок. Мы успели убраться оттуда до того, как последний осколок коснулся блестящего кафеля.       Большой кивает, наблюдая, как я убираю пистолет во внутренний карман пиджака. Ухмыляюсь, видя пищящего Масло, благословляющего небеса и всевышних олений за то, что мы остались живы.       Молча утыкаюсь носом в шею своего спасённого зверька, крепко обнимая под рёбрами, почти таю от сводящего с ума запаха. Стоило расслабиться, как мне под дых прилетает удар коленом. Выпрямляюсь, смотря на убежавшую подальше мышку.       - Не трогай меня, - ледяной взгляд, смотрящий в душу, заставляет моргнуть. Знакомая картина, где-то я уже это видел.       - Очень смешно, - презрительно ухмыляюсь. – Надеюсь, ты не дуешься из-за спора. Я ведь только что жизнь тебе спас, - улыбаюсь, гордо вскинув подбородок.       - Чего? Ты вообще кто такой?       Мозг не сразу принял вопрос и обработал его для понимания. Хмуро смотрю в лицо обнаглевшему в конец зверёнышу, ожидая, когда он прекратит сей спектакль. Но лицо парня приобретает знакомые жёсткие, холодные черты, в глазах ни намёка на свет. Со скоростью бешеной улитки до меня начало доходить.       - Как меня зовут?       - Откуда я знаю, – одёргивает пиджак, разворачивается, удаляясь прочь быстрым шагом.       Ходили слухи, что после того, как Лилит подожгла дом, у неё совсем поехала крыша, как и у папочки, только по другой причине. Келл нанял лучших учёных, с целью создать машину, стирающую определённые воспоминания из головы: только в этом он видел спасение своего кареглазого счастья. Её память отформатировали, от меня не осталось и следа. Лилит продолжила свою жизнь счастливой девушкой, которой являлась до встречи со мной, не знающей неконтролируемых панических атак и шизанутых видений.       Срываюсь с места, догоняя мальчишку.       - Данил, послушай меня. Посмотри на меня, - беру его лицо в ладони, смотрю в глаза. - Тебе стёрли память. Ты знаешь меня. Напрягись. Как ты сюда попал? Помнишь? – собираю всю волю в кулак, не поддаюсь нахлынувшим эмоциям отчаянья.       - Не твоё дело, - холодно. – Хотя, я, действительно, тебя помню. Ты - мудак, доебывающий меня в школе, - презрительный оценивающий взгляд.       Смотрю на худую фигуру, маленькую, невзрачную, такую далёкую. Опускаю взгляд под ноги, пиная серый камень.       Значит, память Данила обо мне стёрта. С силой потираю ладонью лоб, призывая мозг активироваться. Такое серьёзное вмешательство не может пройти идеально чисто, всегда есть риск и погрешности. В данном случае это вещи со мной связанные. Если Великого Меня стёрли из памяти мышки до определённого момента, значит, все события связанные с ним и со мной, даже косвенные, так же были стёрты.       Отсутствие в квартире больной матери изначально натолкнёт на неверные мысли: сбежала, потерялась, украли, умерла. Но потом он заметит следы засосов, оставленных мной, на бледной коже. Сопоставит некоторые детали, найдёт документы местонахождения матери, удивиться, что она лечиться в немецкой клинике, не поверит, что лечащий врач – мой отец, и сам приползёт ко мне за ответами. Улыбаюсь уголками губ, смотря на почти слившуюся с пейзажем тёмную фигуру.       Короткая мысль паразитом забирается в мозг, распространяя простую идею: мышка теперь ничего не помнит.       Зачем возрождать в нём память о нашей связи? Я мог бы вырвать, как сорняк, всё то, что во мне к нему появилось. Разве я готов брать на себя ответственность за двоих? Готов ли беречь его? Ведь сейчас не уберёг: Келл мог отдать мышку своим крысам на унизительные развлечения, а потом беспощадно убить. И эта кровь окропила бы мои руки, навсегда поставив гнилую печать на моём помутившемся от горя рассудке.