На языке цветов

Варию сложно назвать «домом» в том самом сентиментальном смысле, какой вкладывают в это слово большинство людей. Никто не встретит с «работы», не спросит, как все прошло, если это не сверхважное задание, и даже ужин не разогреет, если, конечно, по пустынными варийским коридорам не бродит неприкаянно заскучавшая мамочка. А Луссурия скучает крайне редко с его-то насыщенной ночной жизнью. Бельфегор вваливается в безлюдное, погруженное в тишину фойе изрядно потрепанным и едва держащимся на ногах: трое суток без сна даже для варийского офицера весьма неприятны. В клочья изодранный плащ точным броском отправляется на красующуюся слева от двери декоративную пальму и повисает на ней так естественно, словно несчастный цветок только для того и создан, чтобы служить вешалкой для безвозвратно испорченной формы. Перспектива преодолеть на негнущихся ногах два лестничных пролета, дабы добраться до собственной спальни, кажется ужасающей. Принц раздраженно шишикает и, убедившись, что никто действительно не приперся его встречать, пошатывающейся походкой добирается до первых ступенек, вцепляясь в перила мелко подрагивающими от усталости пальцами. Путь до королевской комнаты оказывается мучительно долгим и полным ранее не замечаемых Бельфегором препятствий в виде складок на расстеленном под ногами ковре, о которые он спотыкается, и неожиданно оказывающихся за поворотом декоративных ваз на постаментах, про которые он, засыпая на ходу, уже просто не помнит. Но все эти унизительные для его Высочества преграды меркнут перед приковывающим взгляд конвертом, спокойно лежащим на полу под дверью в его спальню. Имя отправителя на нем читается на удивление четко и вынуждает Принца потратить еще немного сил, чтобы, перед тем, как с блаженным вздохом ввалиться в комнату и упасть на кровать, подобрать-таки с пола столь неожиданное письмо. Бумага под его пальцами, кажется, еще хранит тепло чужих рук, когда-то запечатавших конверт, и Бельфегор, чувствуя, как сонливость ненадолго отступает, аккуратно распечатывает его и разворачивает сложенный вдвое, исписанный знакомым – не зря он в далеком будущем столько раз переписывал испоганенные язвительными заметками мальчишки отчеты – почерком листок. «Не очень уважаемый Бел-семпай». Пальцы сами собой грубее сжимают несчастный лист бумаги, рискуя разорвать его пополам, но любопытство пересиливает злость. «У меня все хорошо, в отличие, надеюсь, от вас. Мы тут с учителем тренируемся чуть ли не целыми днями, и кормят меня на убой, так что мой язык не отсохнет, простите. Даже Хром-сан шагу не дает ступить без своей заботы, – наверное, у нее, наконец, проснулся материнский инстинкт, – и недавно, стоило мне один раз при ней кашлянуть, зачем-то запихнула в меня целую банку варенья. И ладно бы малинового, как и положено, так нет же, раздобыла где-то варенье из чайной розы. Гадость редкостная, надо сказать, - как-нибудь пришлю вам на Рождество баночку». Варенье из чайной розы? Бельфегор моргает и, решив, что из-за чрезмерной усталости прочел неправильно, перечитывает еще раз и лишь острее убеждается в абсурдности написанного. «Недавно, кстати, был в цветочном магазине, видел клеоме. Слышал, оно весьма ядовито, так что обязательно вам подарю». Чертова жаба. «W.W.-сан теперь старательно изображает для мастера заботливую женушку. Зрелище, нужно сказать, жутковатое. Еще страшнее, чем ваш оскал, что вы ошибочно считаете улыбкой. Порхает по комнатам, вечно что-то с места на место перекладывает и даже пытается убираться, так что наши руины все больше становятся похожи на жилое помещение». W.W…. Принц хмурится, пытаясь вспомнить, где слышал уже что-то похожее, но на ум приходил лишь рыжая стервозная девчонка – та самая, что когда-то так красиво отшила Леви в первую и единственную их встречу. Она и уборка в мыслях Бельфегора объединяться никак не желают, и начинает казаться, что лягушка перед тем, как сесть за эту писанину, шандарахнулась головой об сыр не один десяток раз. «И даже снаружи у нас теперь вполне симпатично. Вы когда-нибудь слышали, чтобы весной в Японии распускалась не сакура, а сирень? А она распускается, правда-правда. Такая лиловая-лиловая, как те отвратительные полосатые свитера, что вы таскаете, искренне полагая, что у вас есть вкус. Так что жить здесь действительно не так уж и плохо. Да и учитель… Ой-ой-ой, а вот и он собственной персоной. А жа-аль, я еще столько всего мог бы вам рассказать… Спешу откланяться и не задерживать более ваше королевское Величество: наверняка у вас уже назначена аудиенция с кем-то более представительным». Ни прощания, ни чего-то более внятного. Письмо просто обрывается так, будто на самом деле писавший не смог придумать, чем бы еще заполнить пустующее место на странице, и крайне неуклюже выкрутился из положения, ссылаясь на срочные дела. Бельфегор с сомнением вертит в руках испещренный мелкими буковками листок, осматривает со всех сторон конверт, и недоумение его лишь растет по мере того, как ничего интересного более не обнаруживается. Идиотизм какой-то. Чертова лягушка пишет первое и единственное за последние девять лет письмо человеку, которого помнит лишь по короткой встрече в своем далеком детстве, и грузит его совершенно не интересующими подробностями своей жизни. Какой в этом смысл? Принц снова скользит усталым взглядом по строчкам, думая о том, что упускает что-то из виду, и вчитывается в каждое слово, понимая постепенно, что это письмо - как и отправитель - явно имеет двойное дно. Чужие имена больно режут взгляд: натыкаться на них столько раз, в то время как собственное упомянуто лишь единожды, да и то с насмешкой, неприятно, но Бельфегор перечитывает письмо снова и снова, выискивая упущенные мельчайшие детали. Веки слипаются от усталости и строчки перед глазами уже расплываются нечеткими завитушками, но упрямство Принца куда сильнее его физической потребности во сне. И Бельфегор, наконец, находит то, что искал, и тишина комнаты нарушается тихим, безумным в своем облегчении смехом. - Куда ты собрался? – окликает его Луссурия, - когда на следующий день Бельфегор пытается незамеченным выскользнуть из замка и сталкивается с мамочкой едва ли не лицом к лицу. – Ты же только вернулся и даже не отдохнул толком. Принц неловким, но при этом обтекающе гибким движением обходит его, почти виновато улыбаясь и на ходу застегивая верхние пуговицы плаща, – в Италии нынче прохладно и пасмурно, что для местных жителей большая редкость, – и заговорщически шепчет едва ли не на ухо Луссурии: - Только Скуало не говори. Я ненадолго. - Но… - Отличный маникюр, - все тем же шепотом перебивает Бельфегор. – Этот оттенок лака тебе определенно идет. Мамочка качает головой, притворно вздыхая и бормоча что-то вроде «Ох уж эти детки», но ее уже никто не слушает. Лишь громко хлопает закрывшаяся за Принцем парадная дверь. Когда самолет приземляется в международном аэропорту Токио, страна восходящего солнца уже нежится в вечерних лучах своего божества, и многочисленные блики в отражениях оконных стекол уже не так режут глаза, как запомнилось Бельфегору в предыдущий его визит сюда. Он некоторое время прогуливается по залу ожидания, намеренно затягивая с вызовом такси, разглядывает бесконечное множество рекламных плакатов, украшающих стены, и даже листает буклеты в местном журнальном магазинчике для туристов и тех, кто приехал в Японию впервые. Но за огромными, как стенки гигантского аквариума, окнами уже темнеет и заходит на посадку черт знает какой по счету самолет, а телефон в кармане плаща призывно вибрирует очередным не принятым звонком, и Принц неохотно и абы как запихивает пачку буклетов обратно в стеллаж, игнорируя недовольный взгляд продавца. И все еще тянет время, сбрасывая звонок и неторопливо набирая сообщение для оказавшегося крайне настойчивым капитана. Всего два слова – «Вернусь завтра» - печатаются крайне медленно, ибо пальцы то и дело попадают мимо клавиш. Бельфегор, конечно же, списывает все на усталость и, покончив с первым пунктом в списке обязательных действий, берется за второй. Такси подъезжает к входу в аэропорт в течение десяти минут и шансов тянуть и дальше не остается. Свет фар, словно лезвия так полюбившихся Принцу ножей, разрезает опустившуюся на Кокуе-лэнд плотную завесу ночи, то и дело выхватывая из тьмы то безразлично-серую полоску асфальта, то более запущенную, занесенную песком и мелкими камнями дорогу, на каждом из которых автомобиль неприятно подбрасывает вверх. Желудок при этом противно ухает вниз, и Бельфегор кривится недовольно, мечтая лишь о том, чтобы они поскорее доехали до места назначения. Наконец, машина останавливается в заброшенном, с двух сторон окруженном покореженным ограждением «дворике», возле того самого здания, что Рокудо и его прихвостни по привычке зовут своим домом. Обшарпанные стены с осыпавшейся штукатуркой, разбитые стекла в окнах второго этажа… И ни одной чертовой сирени поблизости. Принц все так же неохотно, словно все еще подумывая об отступлении, выбирается с заднего сидения, не забывая прихватить с собой свою драгоценную ношу, расплачивается с таксистом и на немного ломаном японском просит его подождать около получаса, добавляя сверху пару купюр. Перед дверью – технически, это должна быть та самая входная дверь в обитель небезызвестной банды – Бельфегор останавливается, и вся его былая, пусть и показная, уверенность рассыпается прахом. Ни звонка, ни дверной ручки нет и в помине, и он, чувствуя себя полным идиотом, постукивает по облезлой поверхности костяшками пальцев. И успевает спрятать ответное «послание» за спину ровно за мгновение до того, как дверь с тихим скрипом приоткрывается, являя его взору слегка заспанного, взъерошенного Франа с измятым одеялом на плечах. Они молчат, наверное, целую вечность. Бельфегор просто не знает, что тут сказать, и ждет хоть какой-то реакции на свое появление, а иллюзионист лишь молча смотрит на него, забавно, все еще сонно моргая, словно пытаясь понять, не снится ли ему все это. - Вы что-то припозднились, семпай, - наконец, тихо тянет он, и Принц улавливает в занудном голосе нотку сарказма, но достаточно умен, чтобы не верить обманчивым иллюзиям лягушки. Он лениво прислоняется плечом к дверному косяку и привычно посмеивается своим немного пугающим, но вместе с тем завораживающим шипящим смехом: - Помнится, единственные часы, когда-либо у меня бывшие, сломались еще лет девять назад. Так что радуйся, что Принц вообще явился. - Я просто в восторге. Сарказм уже почти ощутим в воздухе и неприятно щекочет нервы, вызывая смутно знакомое, пробирающее до кончиков пальцев своей ностальгичностью раздражение. Бельфегор щурится, впиваясь в мальчишку долгим, колючим взглядом, пристально изучая каждую черточку повзрослевшего, одновременно чужого и такого до боли знакомого, лица, и ухмылка его тает, оставляя после себя лишь едва заметно приподнятые уголки губ. - Знаешь, - задумчиво говорит он, доставая из-за спины узкий, длинный сверток, до этого старательно скрываемый от взгляда иллюзиониста. – Почта нынче совершенно ненадежна. Фран настороженно принимает сверток из рук Принца и, аккуратно отогнув край обертки, тихо вздыхает: в прозрачной прямоугольной коробочке, словно Белоснежка в своем хрустальном гробу, покоится одинокая красная роза.