Прирождённые убийцы

У Уолтера почти нет опыта общения с тринадцатилетними девочками. Точнее, весь его опыт сводится к единственной, весьма своеобразной тринадцатилетней девочке. Но когда в сливовом саду обнаруживается один из тех детей, которых Гвидо положено было здесь подстерегать, наладить контакт оказывается не так сложно, как Уолтер опасался. Алчущая внимания доброжелательная приютская девочка сама пристаёт к отзывчивому пожилому мужчине, как репей. И так он знакомится с Юмико. Внедрить шпиона в Тринадцатый отдел Ватикана — золотая мечта любой спецслужбы. Агенты засылались и перевербовывались, искариотам промывали мозги, заменяли двойниками — всё рано или поздно проваливалось. Рекорд принадлежит Моссаду, который получал информацию из Тринадцатого отдела в течение почти трёх лет; как им это удалось, не знает никто. Так что когда итальянскому информатору «Хеллсинга» повезло напасть на след трёх детей с необычными биографиями, которых перевозили в засекреченный приют в римском пригороде, Уолтера и осенило этой идеей: если нельзя внедрить шпиона со стороны, значит, надо его вырастить. Разумеется, заведение было закрытым. Разумеется, дети и в закрытом католическом приюте остаются детьми, и за ними круглые сутки не уследишь, особенно за детьми с необычными способностями. Местные жители привыкли смотреть сквозь пальцы на попадающихся в округе мальчиков и девочек самых разных национальностей, а кое-кто даже благоволил к сорванцам, лишний раз преклоняясь перед щедротами церкви, готовой приютить каждого страждущего. Люди представляют себе церковь эдаким тысячелетним сфинксом, с течением времени смягчившимся и готовым делиться своей премудростью по доброте душевной, с благообразным лицом понтифика и благородным туловом льва. Немногим дано заметить на кончике хвоста скорпионово жало и опознать в звере не сфинкса, а хищную мантикору, «пожирателя человеков»; лишь подобное узнаёт подобное. Гвидо намеренно приобрёл дом со сливовым садом: отец большого семейства, он как никто лучше знал, что редкий ребёнок, вырвавшись на волю, удержится, чтобы не залезть в доступный сад. Нужный ребёнок, однако, поторопившись, появляется, сливовым плодам не успев созреть, а Гвидо — занять свой пост. Первое впечатление для девочки, как для только что вылупившегося цыплёнка, готового следовать за первым попавшимся на глаза объектом — самое главное, и операцию приходится продолжать Уолтеру. — Ты не должна никому ничего рассказывать, — предупреждает Уолтер, и Юмико согласно кивает. Она — девочка добрая и открытая, но у приютских детей свои страхи и ревности: вдруг предпочтут не меня? Уолтер разыгрывает из себя наивного обывателя. Он появляется, по мере возможности, раз в несколько месяцев, даря несбыточные обещания. Вначале это однозначное заявление: «Я хотел бы удочерить тебя», затем несколько недоумённое: «Документы вот-вот оформят, только вышла какая-то ошибка, тебя не находят в списках», и наконец возмущённое: «Я ничего не понимаю в этой стране! Почему мне говорят, что такого приюта не существует?» Юмико догадывается, что её приют — необычный, и что забрать её оттуда не будет просто, как полагает её ласковый пожилой покровитель, но неумело скрывает свою неуверенность, сомнения растворяются в жадной детской вере в чудеса. Однако раз за разом эта вера подтачивается новостями о провале, однажды оставшаяся тонкая корка проваливается, обнажая кипящее отчаяние. — Нет! — заходится Юмико рыданиями. — Меня не отпустят! Никогда-никогда! Я больна! — Почему ты мне не говорила раньше? Тогда тебя обязательно должны отпустить, в Англии врачи лучше, чем в Италии. Она бьётся, вырывается из его рук, потому что проще убежать, отмолчаться, чем увидеть в его глазах разочарование, отвращение, но он удерживает её, заставляет признаться. — Я психичка. Душевнобольная. — Только-то? Я было испугался, что что-то смертельное. И ты думала, я откажусь от тебя? Юмико обмякает в его руках, расплавленным воском растекается по коленям, и Уолтер отныне волен лепить её как угодно. — Расскажи мне всё, — требует он, и Юмико передаёт ему первую секретную информацию искариотов. Почти ничего, что было бы Уолтеру в новинку или полезно, но это несущественно, главное — что кропотливо взращённый росток предательства наконец вытянулся и готов плодоносить, и Уолтер довольно целует девочку во взлохмаченную темноволосую макушку. Уолтер недооценивает её страх, страх лишиться того немногого своего, не общего, что есть у приютской девочки. Он недооценивает возложенную на него ответственность, что после предательства друзей и наставников ей придётся полагаться на него одного, и без этой опоры мир рухнет окончательно. Он не ведает вульгарных представлений об отношениях мужчин и женщин, которыми обмениваются тайком дети в закрытом приюте, где эти отношения преподносятся как табу. В конце концов, он забывает о её возрасте, хотя она практически ровесница Интегры, а молодая леди уже притягивает взгляды многих мужчин, и не отвечает ни на один. Но эта забывчивость простительна, кому могло прийти в голову поставить нелепую простодушную азиатскую мартышку рядом с рафинированной Интегрой Хеллсинг? В тот день от внимания Уолтера не ускользают изменившаяся походка, манера держаться, настороженный взгляд. Когда его ловким приёмом сбивают с ног и пригвождают руки к полу, он запоздало осознаёт, что дело не просто в возрастных изменениях или настроении, но заставляет себя пока что сдержаться: не вывернуться, не ударить, не выпустить нити. Пускай полагает, что ситуацией владеет она. — Юмико... — Юмиэ, — поправляет его девочка, расплываясь в незнакомой кривой ухмылке. Так Уолтер знакомится и с Юмиэ. — Ты забыла выпить лекарства. — Она нарочно не выпила лекарство, — Юмиэ наклоняется ближе. — Она знает, что я решусь на то, на что не решится она, а хотим мы обе. Уолтер оцепеневает от изумления, поняв, чего они хотят, прежде чем вырывается дурацкий вопрос «Чего же?». Она достаточно откровенно поводит бёдрами, но это не выглядит даже непристойно, просто нелепо, а слюнявая возня на его губах вызывает лишь брезгливость. При попытке вырваться хватка усиливается; Уолтер мысленно сочувствует любому обычному человеку, которому предстоит в неё угодить, преодолевает сопротивление, словно сгибая стальные прутья, и после краткой исступлённой борьбы прижимает бьющуюся, как в припадке, и дико подвывающую девочку к полу. Вот и снова приходится её удерживать, не давать убежать, потому что, раз сбежав, она точно не вернётся: Юмиэ — от ярости поражения, Юмико — от стыда, обе — от горького разочарования в первой любви; и вся многолетняя операция — псу под хвост. А обыкновенным терпением и ласковыми словами Уолтеру теперь не отвертеться. Его увещевания не доходят до слуха беснующейся Юмиэ, а если и доходят, то какой подросток внимет благоразумным советам? Юмиэ же — воплощение подросткового бунта, запертое в сознании неправдоподобно кроткой Юмико и вырвавшееся наконец на волю. Уолтеру приходится смириться с тем, что у него есть одно-единственное средство удержать её при себе. Платье на спине Юмиэ мокрое от пота, хоть выжимай, растрёпанные волосы и сор с пола липнут к взопревшей шее. Уолтер выбирает место на плече над кромкой тёмной ткани, прихватывает влажную кожу губами, затем слегка стискивает зубы. Резко вскрикнув напоследок, Юмиэ от неожиданности замолкает, лишь тяжело дышит, шумно, с усилием втягивая в себя воздух, будто узких ноздрей маленького носа недостаточно, чтобы насытить кипящую внутри мощь. Пульс у щеки Уолтера колотится невероятно часто, точно больше двухсот ударов в минуту, у неё же сердце сейчас не выдержит... — Тише, — негромко, медленно произносит он. — Успокойся же. Глупенькая, ты что, правда боишься, что я откажусь? Просто доверься мне. Ты же только причинишь себе боль. Уолтер отпускает одну её руку — ту, на которую она всё равно навалилась телом, — и принимается успокаивающе массировать её затылок, шею, крупные бусины позвонков. Юмиэ начинает бить крупная дрожь, тогда Уолтер перекладывает другую руку ей на бок и поглаживает, всё более смело, заходя на худенькое бедро, бегло касаясь едва выступающей груди, будто не лаская девушку, а усмиряя недоверчивое животное, да она и похожа больше на зверька, перекорёженного, настороженного, с нелепо, по-лягушачьи вывернутыми конечностями, и в резком запахе пота тоже ощущается что-то звериное, неправильное, словно вся её передёрнутая биохимия стремится излиться через поры. Уолтер сосредоточенно ловит каждую реакцию, малейшие смены настроения, только бы не зайти слишком далеко, не переоценить смелости намерений этого присмиревшего ребёнка — но ребёнок разворачивается к нему лицом, тянет к себе, между острых торчащих коленок, подначивает снять с неё тёмное приютское платье. Почти неразвитая непропорциональная ещё фигура не возбуждает совершенно, как не сладок и даже не кисл совсем зелёный, только что завязавшийся плод, но привлекательность не имеет особого значения. Уолтер в любом случае не намерен вламываться в это худосочное тело. Пятнадцатилетняя девочка, да ещё из католического, будь они все неладны, приюта, не представляет себе удовольствий плоти дальше сунуть-вынуть, но зрелому мужчине не требуется заходить так далеко, чтобы удовлетворить, довести до изнеможения сходящего с ума от гормонального буйства подростка, у которого всё тело — сплошная эрогенная зона. Выбивает Уолтера из отстранённости огонь безумия, вновь зажегшийся в тёмных раскосых глазах, вот-вот будто готовых вспыхнуть алым, мелькает смутно знакомое выражение, и память услужливо подбрасывает забытое почти полувековой давности ощущение, что демоны, заключённые в тела пятнадцатилетних девочек, ещё как способны вызывать желание. Под диафрагмой сгустившийся ком вместо того, чтобы ядовитыми парами вины обволочь сердце, спереть дыхание, сочится вниз густыми тёплыми каплями. И когда маленькая рука принимается неловко шарить за поясом его брюк, Уолтер расстёгивает пуговицу и молнию и направляет излишне пылкие пальчики куда требуется. Бьющий в нос запах подросткового пота и порошка от плохо прополосканного в дешёвой стиральной машине платья ни на минуту не дают ему забыть, что и с кем он вытворяет. Он поступает с Юмико не хуже, чем с ней уже поступили, предаётся Уолтер мрачным размышлениям в самолёте. Чтобы расщепить личность надвое, нужно в раннем детстве причинить ребёнку жёсткую, очень точно нацеленную психологическую травму, заставив спрятать страх, агрессию, решительность в подсознание. Эксперименты проводились ещё в нацистских лагерях, как поведал Уолтеру лучший специалист по медицинским экспериментам нацистов. Церковь, видимо, не преминула воспользоваться полезной методикой. Чёрт возьми, по сравнению с тем, что они с этой девочкой сделали, он просто дарит ей любовь и заботу, пускай и с корыстными целями, — что в этом мире, добро равно как и зло, делается без корысти? Любовь и забота... Разумеется, ей нужна любовь и забота: любовь родителей, друзей прежде всего, хотя расцветающая женственность понукает её искать и иной любви. Ничего удивительного в том, что от ближайшего доступного объекта это изголодавшееся по чувствам создание требует любви по полной программе, всей сразу и в одной тарелке, без разбору, лишь бы насытиться вволю. — Открой глаза. — Зачем? Ай! — Чтобы видеть, что я делаю. Юмико возится минуту, затем укладывается ему на грудь, бесцеремонно уперевшись острыми локтями. — Ты не закрываешь глаза, когда, ну... — Нет. — И перчаток не снимаешь, — она тянется к застёжке на запястье и фыркает, когда он отдёргивает руку. — Ты не доверяешь мне? — Я тебя уважаю. Ты опасна. — Это не я. Это Юмиэ. Я не опасна. — Привыкай быть опасной. Тело у вас, в конце концов, одно на двоих, Юмиэ не обрадуется, если с ним что-то станется. — Мои друзья меня в обиду не дадут. — Отец Александр? — Отец Александр. Хайнкель. Уолтер не рискует давить на неё. Нужно просто дождаться подходящей ошибки со стороны «друзей». Юмико и так уже одобряет не всё, чем им приходится заниматься. Она шпионит для Уолтера, надеясь, что, саботируя Тринадцатый отдел, спасает души своих собратьев. Юмиэ шпионит просто потому, что она бунтарь, которого всячески подавляют. Уолтер находит общий язык с обеими, и с обеими спит. Он непременно находит возможность выбраться на Сицилию, где проходит «боевое крещение» Юмиэ. Несколько мафиозных кланов выразили недовольство тем, как папа римский распорядился выделенными ими средствами, и искариотов направили в родной городок одного из кланов «разобраться на месте». Что и говорить, это прихоть, это дерзость, но Уолтера подмывает перехватить Юмиэ под самым носом её собратьев, поймать на излёте волну боевой ярости, сцеловать запах свежей крови, взрослый запах с разгорячённой кожи, вплести воспоминание о себе в воспоминание о первом убийстве. Он проходит по выжженным южным солнцем узким улицам, мимо домов с наглухо закрытыми от жары ставнями, и вместо вымершего ветра его сопровождает то усиливающийся, то затихающий женский плач за стенами — Уолтер пришёл по свежим следам своего тёзки, ангела смерти. Он пересекает городскую площадь с засохшими лужами крови, которых по жаре не тронули ещё ни собаки, ни мухи, и скрадывает шаг, приближаясь к лагерю искариотов. Юмиэ — нет, Юмико выбегает за оцепление, будто почувствовав его приближение, но спотыкается и падает на четвереньки посреди раскалённой булыжной мостовой. Её шатает, ладони зажимают глаза, в которые немилосердно бьёт солнце, — всё ясно, её уже накачали лекарствами, усмирили, загнали внутрь разбушевавшегося демона. Вслед за Юмико из лагеря выскакивает и подхватывает такую хрупкую на вид девочку по-мужски одетая рослая блондинка. Хайнкель Вольф, помнит Уолтер, старшая подруга. Серые глаза из-за перекосившихся круглых солнечных очков смотрят жёстко и настороженно, и на мгновение в пальцах покалывает предчувствием опасности: не заметили ли его, не проговорилась ли Юмико в дурмане — но нет, то просто обычная бдительность профессионала во враждебной обстановке. — Перестань. Так, так, успокойся, моя девочка... Нет, моя, довольно возражает Уолтер, прячась глубже в тень. После сегодняшнего дня — ещё больше моя. А детей нужно приучать к убийству раньше. Лет с тринадцати. Годы бегут, Юми растёт в своём мастерстве, вырывается из опостылевшего приюта. Всё новые впечатления захватывают её. Она растёт, развивается, рвётся всё выше — а для Уолтера время давно уже враг, подгрызающая на корню болезнь старения, он летит вниз; где-то им двоим суждено встретиться и разминуться, и тогда она пожелает бросить его, как наскучившую, потерявшую смысл игрушку. Однако Уолтер намерен сжульничать: не достигнув этой роковой отметки, заложить вираж и уйти в недосягаемые высоты. Покамест же приходится кружить голову полезной девчонке другими средствами. Порыв ветра заставляет остановиться, упереться ногами и спиной в противоположные стены сильнее и, переждав минуту, продолжать путь. До земли — метров сто пятьдесят, расстояние, слишком рискованное для Уолтера и в лучшие времена. Дотянувшись до края крыши, он подтягивается, переворачивается через край и обращает взгляд вниз. Юмиэ, чертыхаясь, следует за ним, отставая, — для неё расстояние между стенами чуть великовато. Они встретились вечером в баре на верхнем этаже гостиницы, и не стоило труда уговорить бесноватую японку «прогуляться» на крышу. Когда Юмиэ оказывается в пределах досягаемости, Уолтер требует протянуть руку и рывком затягивает её к себе. Она ругается на трёх языках и нелитературном диалекте итальянского: вначале от пережитого волнения, потом — от восхищения. Вокруг, сколько хватает кругозора, простирается ночная панорама мерцающих огней. Уолтер отцепляет монокль, чтобы насладиться зрелищем сполна. — Вот сегодня я позавидовала твоим перчаткам. Твою мать, пару раз я точно думала, что сорвусь. — На крыше есть люк, спустимся тогда по служебной лестнице. — А подняться по ней мы не могли?! — А ты хотела бы? Ай! В отместку Юмиэ засовывает ледяные ладони ему под рубашку. Уолтер садится, опирается спиной на мачту с алым сигнальным фонарём для самолётов и увлекает Юмиэ за собой. Та мешкает, снимая трусики и заталкивая ему в задний карман. — Чтоб ветром не снесло, — насмешливо поясняет она, осёдлывая его бёдра и перебирая губами губы. Порывы ветра действительно неласковы, зато от крыши поднимается накопленное за день тепло. То ли свой эффект оказывают ледяные ладони на коже, то ли — в нескольких метрах зияющая бездна, куда они оба минуты назад могли свалиться, но сейчас Уолтеру не требуется ни долгой прелюдии, ни синеньких пилюль (юной любовнице приходится соответствовать во всём). Юмиэ впускает его в себя плавно, движется размеренно и непривычно неторопливо, в такт сигнальному фонарю, освещающему её лицо алыми всполохами. Она, может, заглядывается на других, помоложе, менее примелькавшихся, но пускай попробует найти другого, кто потащит её ночью на вершину небоскрёба. Неизбежно приходит день, когда Юмико требовательно спрашивает, на кого всё-таки они оба работают, и Уолтер даёт ей ответ. Отчасти она этого заслуживает, к тому же, иногда ей может потребоваться связаться с «Хеллсингом» и в обход него. Уолтер никогда не уточнял, когда она перестала верить в историю пожилого добряка, желавшего её удочерить, а потом случайно оказавшегося вражеским агентом. Негласно они оба довольствуются тем, что теперешнее положение отвечает всем их потребностям. — Я видела фотографию Интегры Хеллсинг, — как-то раз делится впечатлениями Юмико. — Она... красивая. Ещё бы. Роскошная натуральная блондинка с фигурой фотомодели, если бы у фотомоделей была королевская осанка и высокая грудь, глава влиятельной организации, аристократка — о чём большем может мечтать маленькая коротконогая азиатка из приюта, выросшая вовсе не в утончённую миниатюрную восточную красавицу, а так и оставшаяся порывистой мартышкой? И тут вдруг впервые в личность Юмико вклинивается Юмиэ, беря Уолтера врасплох: — Эй, а её ты тоже... того? Или она предпочитает вампира? Не владея собой, Уолтер хватает её за ворот, туго перекручивает, отпуская, как только по испуганным глазам понимает, что перед ним снова Юмико. — Никогда, — чеканит он, пока она откашливается, — никогда не смей говорить о леди в подобном тоне. Границы дозволенного очерчиваются постепенно, по мере необходимости. Юми не заговаривает об Интегре. Уолтер не спрашивает об отце Андерсоне. Он знает, где и когда бывала Хайнкель Вольф. Ему известно, что амбициозный молодой выскочка Энрико Максвелл спит и видит, как подсидеть главу Тринадцатого отдела. Но всё, что у Уолтера есть на Андерсона — это куча прозвищ, грозная репутация и заботливое отношение к «своим» детям. Но нерушимых границ не бывает, а достоинства можно использовать не хуже недостатков. Отец Александр любит своих подопечных? Прекрасно. Нет ничего более жалкого, чем собирательная любовь, если донести это до понимания девочки, покинувшей стены приюта, но сохранившей этот приют в себе, привыкшей ценить немногие собственные, уникальные вещи в десятки раз сильнее, нежели общие. Юмиэ шутя замахивается на него мечом, и Уолтер, поймав хлопком, крепко удерживает плоскость лезвия в ладонях. Всего одна режущая кромка? В сравнении с его обычным оружием — просто детская игрушка. — Это... — у Юмиэ буквально отвисает челюсть, — это фантастика! Я думала, такой приём — легенда. — Я и сам — легенда. — Нет, правда, — научишь? — Тут нужно терпение, невероятное терпение. Вот Юмико смогла бы. Юмико на миг высовывается, заговорщически подмигивает. Затем Юмиэ, свирепо прищурившись из-под завешенного чёлкой низкого лба, нападает снова, но охотно позволяет увернуться, выкрутить меч из руки и увлечь себя в густую траву. — Старик, — нежно произносит она, водя пальцами по худой впалой щеке, по глубокой носогубной складке. Уолтер хмурится, и она добавляет. — Мой любимый старик. Это не приносит облегчения, как бы ей ни хотелось обратного. Юмико на секунду прерывает возню перед зеркалом, озабоченно хмурится. — Отец Александр не находит себе покоя с тех пор, как не справился с Алукардом. «Алукард тоже в восторге от нового противника», — хмыкает про себя Уолтер, вслух предостерегая: — Совладать с Алукардом не под силу никому. — Совсем-совсем никому? — подаёт голос заинтересовавшаяся Юмиэ. Лёгкая улыбка сама ложится на губы Уолтера. — Пока что — никому. Андерсону повезло, что ты предупредила нас о задании в Патрике. Если бы не вмешательство Интегры, Алукард бы не остановился. Угроза жизни Андерсона несколько преувеличена, иначе в лаборатории «Хеллсинга» сейчас не тестировались бы пять вариантов пуль из сплава освящённой ртути. Зато Уолтер дождался возможности саботировать оружие Алукарда. И то, что Юмико впервые донесла на своего наставника, греет сердце ещё одной мелкой победой. Она тщательно убирает перед зеркалом непослушные волосы под плат, терпеливо расправляет складки, щебеча между делом с Юмиэ. Уолтер вспоминает её детство, полное страха одной, насмешек другой и жизненно необходимой стеной лекарств между обеими субличностями Юми Такаги. Когда эти две успели так сжиться? А если вдуматься, то Юмико явно переняла у Юмиэ толику её дерзости и лукавства; Юмиэ же стала не чужда спокойствию и вдумчивости другой своей половины. Они не просто сосуществуют: они постепенно сливаются, смешиваются в единое целое. Но это невозможно: расщепление личности исправляют, только подавив препаратами намертво одну из субличностей. — Она нарочно не выпила лекарство, — безумные глаза Юмиэ приближаются, сливаясь в один глаз. — Она знает, что я решусь на то, на что не решится она, а хотим мы обе. Уолтер давно смирился с необходимостью совершать подлости — такова жизнь, а сомнения по поводу одной вопиющей подлости в отношении Юмико Такаги рассеялись много лет назад в облаках между аэропортом Леонардо да Винчи и Хитроу: меньшее зло на фоне когда-то причинённого ей ещё большего зла, сказал он себе. Но вот осознание, что его подлость обернулась неожиданным благом, исцелением, ошеломляет как обухом по голове. Дать ей ещё несколько лет — и Юми станет нормальным человеком; во всяком случае, для своего круга. Профессиональная убийца, любящая поговорить сама с собой, но именно Юми, а не Юмико и Юмиэ. Лет, скажем, пять, прикидывает Уолтер. — И ещё назревает что-то серьёзное. Максвелл держит эти дела в чрезвычайной секретности, но ведёт оживлённую переписку с орденами монахов-рыцарей. Уолтер почти пропускает последнее замечание мимо ушей. Такая ударная сила, как ордена — это явно не в адрес протестантов. Вот исламских фундаменталистов давно пора поставить на место... «Пять лет», — вкладывает он в неожиданно сердечное пожелание удачи на прощание, окончательное быть может, потому что твари Последнего батальона постепенно наводняют Британию; эндшпиль большой игры приближается. — «Давай. Ты профессионал, не дай себя достать какой-нибудь шальной пуле или клыкам нежити, продержись эти пять лет. А потом... потом будет и больше». — Его преосвященство епископ Максвелл желает лично встретиться с сэром Интегрой Хеллсинг. Отец Рональдо протягивает Уолтеру узкий белый конверт, гладкий, будто только что с полки магазина канцтоваров. — Полагаю, сэр Хеллсинг будет рада возможности обсудить некоторые недавние происшествия непосредственно с главой Тринадцатого отдела. Высокий пожилой джентльмен и католический священник неспешно прогуливаются по парковой аллее. Тишь да гладь. — Его преосвященство преследует несколько иную цель. Тринадцатый отдел располагает сведениями об организации, именующей себя «Миллениумом». Сюрприз так сюрприз — нет, не то, что Ватикану известно о Последнем батальоне, а то, что они желают поделиться сведениями. Надеются получить нечто важное взамен, вроде уступок по части многострадальной Северной Ирландии? Или... или просто не хватает терпения дождаться, пока оба противника сцепятся в роковой для обеих сторон схватке? — Это название некоторое время назад привлекло наше внимание. — Я хотел бы обсудить с вами один момент. Видите ли, в деле «Миллениума» фигурируют некоторые документы, касающиеся вашей персоны. Боюсь, что реакция сэра Хеллсинг на их содержание может оказаться достаточно негативной. Уолтер на миг сбивается с ровного шага. Да, британские спецслужбы, которые изредка пытались следить за ним и которых он сбивал со следа, как котят, Ватикану по-прежнему и в подмётки не годятся. «Достаточно негативной». Уолтера давно волнует вопрос: до чего достаточно? — Сэр Хеллсинг будет крайне разочарована. Снова молчание и хруст гравия под слаженными шагами двух мужчин. — Последнее время у нас сложилось впечатление, будто «Хеллсингу» известно об операциях искариотов больше, нежели мы считаем допустимым. Ах, вот какова цена предложения. За одного нераскрытого шпиона «Миллениума» в «Хеллсинге» — раскрыть шпиона «Хеллсинга» в Тринадцатом отделе. Два слова, несложное для европейского слуха японское имя: Юмико Такаги — почти соскальзывает с языка. Юмико-Юмиэ Такаги, у которой пять минут назад был шанс на нормальную жизнь, целостную личность. Возможно, достаточно подсмотренных уловок, чтобы однажды ускользнуть даже из-под всевидящего ока Ватикана. Ничего нетривиального: шпионов редко спасают, шпионов сдают, обменивают, жертвуют. Обычная практика. Может, искариоты даже вычислили шпиона сами, и отец Рональдо просто развлекается, наблюдая за колебаниями своего оппонента. Может, они не знают, и Уолтеру стоит назвать имя любимой ученицы отца Александра, одной из телохранителей самого епископа Максвелла, и получить свою долю развлечений от замешательства на лице отца Рональдо. Что если он промолчит и выйдет из интриги чуть раньше намеченного? Ватикану, пожалуй, нет особой разницы, ослабить ли «Хеллсинг» за счёт вражеского шпиона или деморализовать, поднять панику его раскрытием. Последний батальон уже не остановить, британские вооружённые силы опутаны сетью других, мелких предателей. Самое главное, пожалуй, — действия Интегры и Алукарда. Достаточно ли будет уязвлена Интегра, чтобы отдать приказ на уничтожение? О милосердии после подобного предательства, после избиения солдат «Хеллсинга» речи быть не может, что не оставляет ей большого выбора: даже в нынешнем состоянии Уолтера может сдержать лишь одна сила. Пока что несомненно может, поэтому, будучи ещё человеком, раскрывать свой статус шпиона Уолтеру крайне нежелательно. Алукарда он искренне боится. Это чудовище убьёт его, поглотит его душу и, прежде чем позволит ей раствориться в мириаде остальных, обрести этот эрзац вечной жизни, задержит на поверхности, распотрошит наконец игрушку, занимавшую его полвека, выволочет все мысли, желания, стремления Уолтера и неподражаемым издевательским тоном спросит: «И это всё, Уолтер? Какое разочарование. Я ожидал чего-то значительно более увлекательного». Цена нужной отсрочки названа: неожиданным благом обернувшееся его дело, завершения которого он теперь не увидит: либо искариоты расправятся с Юми, либо Интегра получит компрометирующую информацию... А вот последнее, впрочем, ещё вопрос. — Мы были бы только рады такой возможности, поверьте. Увы, это оказалось гораздо проблематичнее, нежели мы могли себе представить. — Жаль. Мы были о вас лучшего мнения. — Мне очень неприятно вас разочаровывать. О да, это разочарование может Уолтеру дорого обойтись. С другой стороны, чувство риска, хождения по краю, игры с тонким оружием, способным при малейшей ошибке искалечить тебя самого, адреналиновой волной проносится под кожей. — Я бы правда хотел, чтобы у «Хеллсинга» нашлось бы ещё что-нибудь, нас интересующее. — Не стоит сожаления. Такова жизнь. За воротами парка они обмениваются на прощание рукопожатием. Уолтеру хватает выдержки не таращиться на переходящий из рук Максвелла в руки Интегры кейс с документами, лишь ёкает сердце на сухом щелчке крышки — и нет, искариоты не стали оставлять взрывоопасный кусочек информации сверху. Затем Максвелл снова заговаривает, не позволяя Интегре отрешиться от окружающего мира и броситься по долгожданному следу. В следующий раз роковой щелчок раздаётся с заднего сидения автомобиля. На первом же перекрёстке Уолтер тормозит резче, чем необходимо, наблюдая в зеркало, как недовольно сходятся на переносице светлые брови, и Интегра неохотно отрывается от документов. Её подташнивает от чтения в машине. Драгоценного кейса она, разумеется, не желает отпускать и дома, но Уолтер, уточнив у служанки, что обед готов, мягко замечает: — Вы ведь опять не сможете прерваться, если начнёте читать прямо сейчас. Интегре никто не помешает поступить по-своему — но она не любит возражать Уолтеру, когда он прав, и нехотя передаёт ему кейс, приказывая: — Через полчаса — у меня в кабинете. Полчаса напряжённого просмотра — вначале беглого, выявляющего отдельную тонкую подшивку: записи, фотографии. Уолтер всматривается, пытаясь определить, когда всё-таки его подловили, где он мог допустить ошибку — затем спохватывается и пропускает бумаги через уничтожитель. Далее просматривает страницу за страницей, выискивая любые отдельные упоминания... — Местами страниц явно не хватает, — иронично замечает он, предъявляя Интегре через полчаса стопку документов. — Что ж, было бы странно, если бы Ватикан открыл нам все карты. — Все? Когда ад замёрзнет. Я связалась с МИ-6, ты поставь на уши своих информаторов. С искариотов нельзя спускать глаз. Чтобы я поверила в этот акт раскаяния за поддержку проекта «Миллениум»... Уолтер отвечает согласием, но с информатором связываться и не думает. Переписка Максвелла, судя по всему, заняла своё место в общей картине. Градус в котле, где будет плавиться Англия, Последний батальон и отдельные судьбы, похоже, окажется ещё выше, нежели мечтал Майор; и в этом очищающем пламени он, Уолтер, обретёт своё бессмертие, сплавит новообретённую мощь со сверхчеловеческим умением и разумом, которому известно о вампирах больше, нежели многим вампирам, и заявит о себе в мире немёртвых, повергнув величайшего из них. Если хозяйка Алукарда сможет отдать приказ об убийстве. А то, что она сможет, Уолтер убедится через пару дней, когда Интегра, с перекошенным от ярости лицом, спустит своё чудовище на людей, вставших в Рио на пути вампира, от звука её голоса будет мелко звенеть оконное стекло, а Уолтер поймает себя на том, что, забывшись от восхищения, впервые за долгое время искренне улыбается. Что же касается девочки с двумя именами, то он с лихвой оплатил ей необходимые лет пять, счёт закрыт. Уолтеру невдомёк, насколько он просчитался, что в акте о приёмке-передаче проставлено не «пять лет», а «пять дней», и его подпись стоит под «взвешено и отмерено». Перчатки, которых Уолтер никогда не снимает, неизбежно вызывают вопросы и споры. — Это нелепо, — с фирменной серьёзностью утверждает Юмико. — Голышом — и в перчатках. — Могу оставлять носки для симметрии. — Да что же у тебя там? — врывается Юмиэ. — Шрамы? Покажи! Шрамов мне, что ли, пугаться? Уолтер отдёргивает руку. Они обе так и не желают смириться с тем, что его перчатки неприкосновенны. — Ангельские крылья, — отвечает он. Не уточняя, какого ангела.