Воспоминания о бесконечном снеге

Англия — это страна вечных дождей, туманов и тайн. Страна гениальных детективных романов и дворцовых интриг, скрытых за изящным фасадом Букингемского дворца. Англия — это страна консерватизма, традиций и строгости. Хотя, возможно, всё совсем иначе… А еще Англия — это страна невосполнимой тоски по прошлому, которого не вернуть и которое можно лишь вспоминать. Как летом, в жару, заставляющую мечтать о тени, вспоминают снег, что даровал покой и могильный холод… В Англии множество достопримечательностей, однако, как бы ни были прекрасны ее дворцы, галереи и мосты, они не откроют вам своих секретов. Тайн, скрытых черной завесой от глаз обывателей, тайн, которые были бы осуждены общественным мнением и одобрены прагматичными людьми. Одной из таких тайн являлся небольшой двухэтажный особняк на севере графства Уилтшир, одиноко стоявший у большой проселочной дороги за высоким черным кованым забором. Колокольня взметалась к серым безучастным небесам, безразлично смотревшим на то, что происходило в этом особняке, у этой самой колокольни. На огороженной территории вокруг здания росли редкие деревья и кусты, однако было заметно, что особого внимания им не уделяют, а заботятся лишь из консервативной английской привычки заботиться о газонах и зеленых насаждениях. Впрочем, газон перед зданием и впрямь был образцом идеального английского газона, но в атмосфере вокруг дома присутствовали холодность, безразличие к миру и слепая тяга к достижению идеала, которого на свете нет… За черным забором, окружавшим здание, стоявшее в центре бескрайнего поля, отделенного от мрачного смешанного леса лишь проселочной дорогой, скрывались тайны, которые ни за что не должны были выплыть на свет. И не только потому, что общественность бы осудила владельца особняка, но и потому, что, случись это, и гениальный план по спасению множества жизней пришел бы в негодность. Ведь владелец дома, гениальный изобретатель Квиллиш Вамми всегда стремился к двум вещам: созданию идеала и улучшению человеческой жизни, причем над методами он не слишком задумывался… Тем летом в особняк привезли сразу троих детей, хотя обычно найти нового жителя гениальному изобретателю было крайне сложно. Просто потому, что его требования были слишком высоки. Ребенок обязан был обладать IQ Нобелевского лауреата, то есть превышающим отметку в сто пятьдесят пять пунктов, а также развитой логикой и нестандартным мышлением. Всё остальное было неважно — ни социальный статус, ни положение семьи ребенка в обществе, ни ее материальное положение. Чаще всего «экспонаты» для его «коллекции» обнаруживались в детских домах, потому как не все родители выдерживали жизнь с детьми, превосходившими их в умственном развитии, однако еще чаще судьба просто играла гениальными детьми и забирала у них родителей ледяными объятиями смерти. Квиллиш Вамми обещал этим детям новый дом и отвозил в особняк на севере Уилтшира, расположенный за много миль от ближайшего населенного пункта, который по документам проходил как «приют для одаренных детей», а среди преподавателей и воспитанников назывался «Домом Вамми». Вот только дети не знали, что вместо нового дома они попадут в ад… Квиллиш Вамми ввиду своего нестандартного мышления пришел к выводу, что помочь человечеству можно искоренив преступность, а потому решил вырастить (причем именно вырастить, а не воспитать) идеального детектива. Гения, способного раскрыть любое дело. И ему повезло: он нашел мальчика, одареннее которого быть просто не могло. Его фамилия была Лоулиетт, а имя, состоявшее лишь из одной литеры — L — натолкнуло изобретателя на мысль сделать ее псевдонимом будущего детектива. С тех пор в Дом Вамми свозились дети со всего мира, которых искал и отбирал сам господин изобретатель, за приютом же следил его старый друг, Роджер Рувье, и штат преподавателей, являвшихся столь же гениальными, сколь были их воспитанники. Вот только гении — люди логики, и на душу смотреть не привыкли. А потому в приюте царил странный закон: логику детей старались развивать, при этом подавляя индивидуальность и эмоции воспитанников, которые, по мнению руководства, мешали процессу обучения и беспристрастному анализу данных, необходимому для поимки преступников. Вот только с такой политикой были согласны не все… Той осенью, в последний день октября, L исполнилось десять, и тогда же он получил свое первое задание. Вот только за два месяца до этого, в сентябре, будущий гениальный детектив, не привыкший чувствовать, впервые испытал столь яркие эмоции, что цель становления гениальным детективом ради спасения человеческих жизней из простой обязанности превратилась в мечту, которой он не мог не достичь. Просто потому, что той осенью… А впрочем, всё по порядку. Штат Дома Вамми состоял из пятнадцати сотрудников, среди которых было всего десять учителей, но этого хватало с лихвой, потому что гениальные люди, набранные Квиллишем Вамми, обладали разносторонними знаниями и легко могли вести несколько предметов сразу. К тому же, такие предметы как музыка, литература и изобразительное искусство считались излишне эмоциональными, а потому изучались поверхностно. Разбиралась структура произведений, техника рисования или стиль стихосложения, смысл творения и его история, однако эмоциональный посыл, что пытался передать автор, доносился до детей с такой подачей, словно был чем-то излишним и вредным. Бесполезным. Впрочем, так было лишь до тех пор, пока в приют не пришла новая преподавательница литературы, музыки, изобразительного искусства и английского языка. Ей было всего двадцать три, и дети поначалу восприняли ее в штыки, потому что не могли понять ее отношения. Отношения, которое в этом аду было излишне… человечным. Двадцать три года — возраст, когда юношеский максимализм остается позади, и в жизнь человека приходит осознание окружающей действительности и ее принятие, понимание слов «обязанность» и «необходимость», а также прав и обязанностей. Вот только гении взрослеют куда раньше, либо навсегда остаются детьми. Новая учительница относилась к первой категории. Француженка по происхождению, с IQ, равным ста шестидесяти, светлыми волосами чуть ниже плеч и ярко-голубыми глазами, она повзрослела в пять. В день, который изменил всю ее жизнь. Любящая семья, дом, краски жизни — всё это исчезло в алом пламени, растворявшем падавший с серых небес безразличный белый снег. Врожденная гипокликемия привела к развитию катаракты, а потому девочка плохо видела снег тем утром. Однако белый цвет она любила — говорила, что он похож на нее саму, ведь ее зрачки тоже были белыми из-за помутнения хрусталика. А вот красный она никогда не любила. Но увидеть его тем утром она уже не могла. Автомобиль, в котором ехала вся ее семья, занесло на льду, и он упал с моста, травмы, полученные девочкой, привели к потере сознания и… полной и необратимой слепоте. За секунду до взрыва ребенка вытащили из автомобиля спасатели, но огня, поглощавшего снежинки и кремировавшего тела ее родителей, она уже не увидела. Как не увидела света нового дня, и любимый белый цвет исчез из ее жизни, оставив лишь темноту ночи. Единственное, что осталось у нее от прошлого — ее имя. Лана. Остальное поглотили огонь и снег. Впрочем, было еще кое-что. Теплая вязаная шаль ее матери, в которую девочка была укутана в миг, когда спасатель доставал ее из машины. Лана не расставалась с ней ни днем, ни ночью, и по иронии судьбы шаль эта была цвета снега… Детство в приюте, насмешки и колкости из-за белых зрачков, не подвергшихся операции по замене хрусталика за ненадобностью, и савана шали, что окутывал ее тело любимым белым цветом. И учеба, учеба, учеба… Она отдала всю себя книгам, написанным азбукой Брайля, музыке и искусству, считая, что общение с людьми принесет лишь новую боль, и не понимая, за что ее ненавидят, за что оскорбляют, за что считают странной… А ведь странной она не была. Она просто была слишком умной. Озлобиться? Мстить? Насмехаться над глупыми сверстниками? А зачем?.. Лана нашла другой выход: ушла в себя, заперев на замок свое сердце и мечтая о том, чтобы когда-нибудь ключ от замка был снят с цепочки на душе, вставлен в замочную скважину и повернут тем, кому на самом деле понадобится ее сердце, ее душа, ее способность любить, верить и понимать. Вот только завистливые взгляды и злые языки окружающих всё больше убеждали девушку, что ее сердце навечно останется под замком. Совершеннолетие даровало ей свободу, а знания — престижную работу, но это не было ее мечтой. Лана хотела тепла, которое растопило бы лед, сковывавший ее душу, и обратило бы снег ее жизни в воду. Вот только кто осмелится приблизиться к странной слепой девушке с белыми зрачками, которая никогда не носила солнечных очков, но всегда одевалась во всё белое, укутываясь старенькой вязаной шалью? Кто решится пробиться через бесконечную стену отчуждения и одиночества, неверия в людей и любовь к науке, которая была для Ланы важнее общения с представителями странного вида Homo sapiens, вида, способного на предательство, подлость и измену? Кто отважится добиваться ответа, когда она отмалчивается в присутствии посторонних, а на вопросы отвечает односложно и стремится покинуть место скопления народа? Герой? А есть ли они, герои, в этом бренном мире? Весной своего двадцатитрехлетия Лана подумала, что есть. Потому что на пороге ее дома появился гениальный изобретатель Квиллиш Вамми и предложил должность учителя в приюте для одаренных детей. Вот оно, то, о чем она мечтала — возможность открыть свое сердце тем, кто еще не успел стать прожженными дельцами или убежденными пессимистами, тем, кому можно будет привить понимание того, что нельзя смеяться над людьми, даже если они отличаются от тебя и кажутся «не от мира сего»… Вот только стоило лишь девушке, подписав контракт с пунктом о неразглашении происходящего в приюте, приехать на новое место работы, она поняла, что героев не существует, а гениальный изобретатель — тот самый «делец», которых она так не любила… Дом Вамми, красивый особняк с бежевыми стенами и колокольней, чей громкий зов поднимал воспитанников в шесть утра и отправлял по комнатам в десять вечера, являлся тюрьмой, адом на земле, концлагерем, в котором проводили опыты над людьми. Почему? Потому что Квиллиш Вамми хотел создать идеал. А идеалом детектива в его глазах был черноволосый мальчик с именем, состоявшим из одной буквы. L. Для создания идеала, надо было просто скопировать L Лоулиетта, не более того, потому всех учеников приюта заставляли носить одинаковую одежду — белые водолазки и безразмерные джинсы, сидеть на корточках и есть тонны сладкого, которое улучшало работу мозга. Они не были людьми — они были лишь подопытными кроликами, материалом для создания клонов идеала, а также роботами без эмоций, которые считались хозяином приюта излишними и бесполезными. Лана пыталась переговорить с Роджером Рувье, но получила приказ не вмешиваться в политику приюта. Двадцать три года — не тот возраст, когда кидаешься на амбразуру с криками: «Вы не правы, и я Вам это докажу», — а гениальная девушка повзрослела гораздо раньше, и потому решила воспользоваться пословицей «вода камень точит», и изменила ход уроков по вверенным ей предметам. «Чувства. Что это?» — был первый вопрос, что она задала детям на первом же уроке после того, как новая программа была составлена. Ответ поразил ее своей энциклопедической точностью. «Чувства в психологии — особый вид эмоциональных переживаний, носящих отчетливо выраженный предметный характер и отличающихся сравнительной устойчивостью». «Значит, раз они отличаются особой устойчивостью, мы попробуем их найти», — улыбнулась девушка, и начала претворять свои планы в жизнь. Глубокий анализ литературных произведений с заданием попытаться понять поступки персонажей и высказать свое отношение к ним не с точки зрения логики, а исходя из собственных симпатий и антипатий. Игра на пианино и пение баллад, трогающих сердце и душу, а затем просьба рассказать, какие мысли пришли в голову при прослушивании, и как отреагировало на мелодию сердце. Рассказ об истории создания художественных полотен и просьба сказать, что вспоминается при взгляде на картину и предположить, о чем думал и что чувствовал художник, создавая ее… Вода и правда точит камень, и дети откликнулись на зов сердца, сбросившего оковы. Но сбросило оно их только для учеников, только для тех, кто еще не был отравлен ядом безразличия и жестокости. А вот руководство и другие учителя как были для Ланы чужими и неприятными существами, с которыми не хотелось пересекаться, так и остались, что вызывало не намного меньше нареканий, чем ее самовольное изменение учебной программы. Однако программа эта давала свои плоды: дети куда быстрее начали раскрывать преступления на уроках по логике и дедукции, ведь они пытались понять мотив преступника не только со стороны холодной логики, но и с эмоциональной точки зрения, и потому Лана получила разрешение Квиллиша на подобное ведение занятий, с пометкой: «Не переусердствуйте: нам ни к чему нервные срывы среди учеников. Им лучше быть безэмоциональными, нежели истеричными». И правда, о каких срывах может идти речь, если человек холоден, пусть даже его индивидуальность пытаются стереть, словно ее и не было?.. Вот только дети — не роботы, и Лана прекрасно это понимала, а потому отдавала им всю себя, без остатка, и получала взамен улыбки, которые не могла увидеть, но всегда чувствовала. Тем летом она уговорила Квиллиша отвезти детей в оперу, на постановку «Отелло» в Лондонскую Королевскую оперу, и день поездки совпал с ее днем рождения. С ее двадцать шестым днем рождения. Лишь только отзвучали последние аплодисменты, девушка задала вопрос сидевшему справа от нее мальчику одиннадцати лет: — Скажи, Анри, ты смог бы простить измену? Настоящую измену, а не фальшивку, ведь фальшивку ты бы наверняка разоблачил. Брюнет, одетый в черный фрак, наконец-то получивший возможность сидеть нормально, а не на корточках, задумчиво посмотрел на учительницу и ответил: — Наверное, смог бы. Потому что я хотел бы быть всегда рядом с той, кого полюбил бы. Только я обсудил бы причины, толкнувшие ее на подобный поступок, и постарался исправить все недопонимания. — Ты у меня настоящий рыцарь, — улыбнулась девушка и начала медленно пробираться к выходу. Мальчик, чьей литерой была первая буква английского алфавита, а значит, самый умный ребенок приюта после L, поддерживал учительницу под локоть, помогая пробраться сквозь ряды кресел и не затеряться в толпе. Белая трость в ее руке неспешно обследовала пол, а шаль на плечах приятно согревала, ведь даже в полном людьми оперном зале Лана немного мерзла. Добравшись до вестибюля, учительница замерла, дожидаясь, пока к ней и преподавателю логики и дедукции, Томасу, подойдут все ученики, и после переклички объявила: — Сегодня мы ночуем в отеле, потому что ночью дорога опасна. Завтра в шесть мистер Томас поднимет вас, и мы встретимся в вестибюле отеля. Сегодняшняя экскурсия прошла лишь по главным достопримечательностям Лондона, подумайте вечером, какие еще места вы хотели бы посетить. С утра мы обсудим предложенные варианты и вместе составим идеальный маршрут, а после обеда нас ждет последняя экскурсия и дорога обратно в Дом Вамми. Прошу не покидать отель ночью: это запрещено и поставит под угрозу возможность новой поездки. Вопросы? — Мисс Лана, я боюсь ночевать в незнакомом месте, — пробормотала девочка, чьей литерой была Т. Возможно, кого-то удивило бы то, что дети обращались к учителям по имени, однако политика конфиденциальности и сокрытия имен, царившая в приюте, распространялась и на преподавателей, а потому фамилии их были строжайше засекречены. — Ничего, Тьери, мы найдем выход, — кивнула Лана. — Еще вопросы? Вопросов не последовало, и группа под предводительством мрачного брюнета тридцати трех лет по имени «Томас» прошла к небольшому автобусу, ждавшему их на стоянке театра Ковент-Гарден. Покидая Королевскую оперу, девушка в белом изящном платье думала о том, что ревность — это ядовитое чувство, убивающее душу, а стремление всегда быть с тем, кого ты любишь, прекрасно, но зачастую приводит к последствиям не менее трагичным, чем ревность. По дороге дети разбирали с Томасом, не желавшим тратить ни секунды на бесполезные вещи, поступки персонажей бессмертного произведения Шекспира с точки зрения логики, и Лана делала мысленные пометки относительно тех частей анализа Томаса, которые надо было уточнить с точки зрения чувств. Прибыв в отель «Ковент Гарден», группа из двадцати пяти учеников, а точнее, всех учеников приюта на тот момент, старшим из которых был одиннадцатилетний А, двух учителей и игравшего роль водителя учителя истории, поднялась на третий этаж и разбрелась по номерам. В Доме Вамми принято было соблюдать распорядок дня, а потому опера, заканчивавшаяся поздно вечером, не могла быть обсуждена с детьми немедленно, и учителя, объявив отбой, сами отправились по своим номерам. Оставшись в одиночестве в просторной светлой комнате, оформленной в традиционном английском стиле, с камином и деревянной обшивкой стен, Лана тяжело вздохнула и опустилась в мягкое кожаное кресло. День прошел на удивление удачно, однако чувствовала она себя просто ужасно: переезды давались ей с большим трудом, а гипогликемия давала о себе знать головными болями и тошнотой. Посидев в тишине минут десять, девушка подумала о том, что Тьери подозрительно долго нет, и хотела было уже пойти проведать девочку, однако в дверь робко постучали, и Лана, улыбнувшись своим мыслям, позволила посетителю войти. Как и ожидалось, на пороге возникла десятилетняя черноволосая девочка, уже переодевшаяся в стандартную пижаму Дома Вамми серого цвета, и Лана, безошибочно угадав, кто перед ней, кивнула девочке в знак приветствия и спросила: — Ну что, сегодня переночуешь со мной, Тьери? — Если можно, — осторожно пробормотала девочка и, пройдя в комнату, села напротив учительницы. — Мисс Лана, думаете, еще кто-нибудь придет? — А ты как думаешь? — загадочно улыбнулась учительница. Т призадумалась, а затем начала озвучивать логическую цепочку, возникшую в ее голове за пару секунд: — А часто приходит к Вам переночевать, когда на него накатывает депрессия, думаю, он придет. R тоже может прийти, она любит слушать на ночь Ваши сказки. D постесняется: в приюте она пытается прошмыгнуть к Вам незаметно и когда никто не видит, даже другие ученики. F боится грозы, потому вряд ли она придет… — Погоди, — перебила ученицу Лана, кутаясь в шаль. — Это если мыслить логически. А интуиция что тебе подсказывает? — Интуиция? — пробормотала девочка. — Ну, А точно придет, и, мне почему-то кажется, F придет: она сегодня такая нервная была… Но это было бы нелогично, она ведь приходит ночевать в Вашу комнату только во время грозы. — Вот мы и проверим, что победит, логика или интуиция, — усмехнулась учительница, а в дверь вновь постучали. — Открыто. На пороге возникла девятилетняя блондинка с зелеными, чуть мутными глазами, и Т едва слышно пробормотала: — Ну как же так?.. — Проходи, Файер, — кивнула Лана, и девочка, закрыв дверь, послушалась учительницу. — Не получается заснуть на новом месте? — Это так непривычно, — кивнула девочка. — Я уже два года в приюте, не привыкла к смене обстановки — это так… неприятно… — Ничего. Негативный опыт — тоже опыт, — улыбнулась Лана и встала. — Что-то мне подсказывает, что все в сборе, а потому идемте спать. — А как же А? — чуть удивилась Тьери. — Он часто ночует у Вас, когда ему плохо. — Он ночует на софе рядом с моей кроватью, а здесь такой возможности нет, — рассмеялась девушка. — Идемте, девочки. Посплетничаем с вами о том, как прошла поездка. — А как же режим? — плохо скрывая азарт в голосе, спросила Т. — А мы его и не нарушим, мы ведь ляжем! — усмехнулась Файер, и поспешила в смежную комнату. Спальня с двуспальной кроватью напротив входа была оформлена в бежевых тонах, а стены, как и в гостиной, скрывали деревянные панели. Девочки тут же забрались под одеяло, а Лана, быстро приняв душ и надев такую же серую безразмерную пижаму, что и у ее учениц, неспешно обошла комнаты, знакомясь с обстановкой, а затем легла между девочками и попросила выключить свет. Собственно, самой Лане это было не важно, но она беспокоилась об ученицах. Тьери выполнила просьбу и пробормотала: — Мисс Лана, а как Вы думаете, мы сможем завтра попасть на Бейкер-стрит? — А почему ты хочешь попасть именно туда? — заинтересовалась Файер, сворачиваясь клубком под белым покрывалом. — Ну, это якобы место жительства Шерлока Холмса, а я всегда хотела там побывать, — улыбнулась брюнетка. — А еще там много магазинчиков со свежей выпечкой. — Сластёна! — фыркнула блондинка. — Ну почему же? — вмешалась в разговор Лана. — Не вся выпечка является сладкой, а любить, скажем, пирожки с рыбой — не то же самое, что обожать пирожные безе. — Да, но она-то наверняка захочет сладенького! — хмыкнула Файер. — В приюте его мало дают, что ли? Меня так уже тошнит, а она обожает… Ой, простите мисс Лана! — всполошилась девочка. — Я зря это сказала, ведь сладкое… — Не извиняйся, — отмахнулась Лана. — Я же сто раз вам говорила: со мной вы можете быть самими собой, я не хочу, чтобы по десять раз взвешивали свои слова, просчитывая мою реакцию на них, прежде чем их озвучить. — Хорошо, — кивнула Файер. — Но Тьери наверняка купит сдобу. — А вот и не угадала! — тоном триумфатора ответила Т. — Я собираюсь попросить мисс Лану купить мне французский батон. Она мне говорила как-то, что он очень вкусный, когда только из печи, потому я и хочу его попробовать. — Ну я же не знала об этом разговоре, — поморщилась F. — А это уже к вопросу о том, что всё предугадать невозможно, — печально улыбнулась Лана. — Равно как и просчитать. И если вы не можете найти ответ с помощью логики, доверьтесь интуиции, она не подведет. — Ладно, — хором протянули девочки, и Тьери начала клевать носом, а потому Лана, услышавшая, как ученица зевает, скомандовала: — Завтра продолжим беседу, а сейчас отбой. А то вы у меня пересидите, и потом я вас не добужусь. Вы же знаете, мистер Томас, как и остальные учителя, не одобряют таких вот ночных визитов. — Он всё равно догадается, — пробормотала Тьери. — Пусть докажет, — фыркнула Файер. — Идеальное преступление не то, когда имя преступника не выяснено, а то, когда его причастность невозможно доказать. — Идеала не существует, — нахмурилась Лана. — Если постараться, можно найти и наказать любого преступника, даже самого гениального. И даже если его план покажется ему идеальным, ему наверняка помешает какая-нибудь мелочь. — «Случайности не случайны», — в очередной раз зевнув, процитировала Тьери. — А еще они всегда всё портят, — кивнула Файер. — Спите, демагоги! — скомандовала учительница. — Философия — это хорошо, но не когда слипаются глаза. О здоровье тоже думать надо. — Вы это L скажите, — пробормотала блондинка. — Наверняка опять не спит и что-то учит… — Скажу, — кивнула Лана. — А теперь — сладких вам снов. — И Вам, — хором ответили девочки, и комната погрузилась в тишину. Мерно тикали часы на стене, слегка вздрагивали занавески от едва различимого сквозняка, тихо посапывали две мгновенно заснувших сироты, пришедших за поддержкой к девушке, в такие моменты заменявшей им мать… А Лана лежала в темноте, окружавшей ее почти всю жизнь, и думала о том, что забота о здоровье — это то, чему L научить невозможно, потому что в жизни этого холодного мальчика существовали лишь наука и детективы, а эмоции ему были словно не нужны. И лишь в те редкие вечера, когда он приходил в кабинет музыки и просил учительницу спеть ему ее любимые баллады, она понимала, что его душа еще более ранима, чем у других, просто переживает он всё очень глубоко в себе. Ведь именно в эти дни в классе логики и дедукции разбирались самые жестокие и отвратительные преступления, а это значило лишь одно: L было жаль жертв, его душа болела о них, и потому он искал поддержки у единственного человека, готового ему ее оказать. Нет, он не стремился к общению и не пытался обсудить то, что задевало его душу, и все попытки Ланы завязать беседу наталкивались на холодность и неприятие, а потому она просто садилась за пианино, тонкие пальцы ложились на белые клавиши, и кабинет заполняли печальные мелодии и глубокие, полные тоски и безысходности слова. L просто сидел на корточках на стуле в первом ряду, грыз ноготь большого пальца и пустым взглядом смотрел в стену за учительницей, переживая свою боль и отпуская ее. А когда колокола звонили, разбивая покой этого уютного, печального крохотного мирка гения и его учительницы, и сообщали о том, что на часах десять вечера и ученики должны пройти в свои комнаты, L едва заметно вздрагивал, сползал со стула и, подойдя к учительнице, тихо говорил: «Спасибо». Она лишь улыбалась в ответ и понимающе смотрела на мальчика ничего не видевшими глазами, а он едва заметно кивал и уходил в ночь, сожалея о том, что колокола вновь рушат его мир, и мечтая о том, чтобы они больше никогда не звонили. Ведь для него колокола были символом конца. Конца чего-то приятного и незабываемого, того, что трогало даже его, казалось бы, слишком холодную душу. Они отправляли его в холод и тьму одиночества, а потому L не любил их и редко бывал у колокольни, но об этом никто не знал. Никто, кроме слепой девушки, которая слышала в коротком слове благодарности то, что L Лоулиетт прятал от других — его чувства и нежелание уходить… Темнота поглотила сознание блондинки и комната погрузилась в ночь, полную сновидений двух девочек и вечную мглу их учительницы. «Тик-так», — шептали часы на стене. «Тук-тук», — отвечали три сердца, звучавших размеренно и неспешно. А за окном начинал накрапывать мелкий дождь — вечный спутник Туманного Альбиона и всех его жителей. Утро подкралось к трем спящим гостьям Лондона внезапно, словно и не собиралось нападать, но выхода не было, и потому оно тянуло до последнего, но всё же атаковало. Первые яркие лучи солнца пробились сквозь легкие тюлевые занавеси и защекотали щеки девочек. Тьери поморщилась и натянула одеяло на нос, что заставило Лану тут же проснуться и распахнуть ничего не видящие глаза. Девушка коснулась кнопки электронных часов на своем запястье и механический голос тихо произнес: «Пять часов, тридцать минут». — Подъем, — скомандовала Лана негромко и потрясла девочек за плечи. — Встаем, а то мистер Томас устроит нам головомойку. — Рано, — пробормотала Тьери, слышавшая сообщение часов. — Зато вы будете первыми, кто спустится в холл, — хитро улыбнулась учительница. — А значит, времени для обсуждения предстоящего дня у вас будет куда больше, чем у остальных. — Тогда встаем! — тут же откликнулась Файер, чье прозвище не зря означало «огонь» — ведь темперамент ее погасить было довольно сложно. — Ладно, уговорили, — зевнула Тьери, и девочки вместе побежали в гостиную. Лана поднялась, взяла трость, стоявшую у прикроватной тумбочки, и направилась следом. Девочки тихо открыли дверь и выглянули в коридор. — Чисто, — прошептала Тьери, сообщая учительнице о том, что мистер Томас не караулит под дверью ночных нарушителей. — Вперед, — скомандовала Лана, и ее ученицы, неслышно ступая тапочками по алой ковровой дорожке, поспешили к своим комнатам. Чуткий слух девушки, лишенной зрения, уловил едва различимый звук закрытия двух дверей, и она, облегченно вздохнув, вернулась в номер. Пройдя в душ и включив воду, Лана думала о том, что коллегам не понять ее стремления создать вокруг этих детей атмосферу заботы и понимания, которая могла бы напомнить им о доме, ведь они не росли в приюте, где каждый сам за себя и относится к другим, как к врагам. Они просто не понимали, что значит расти без родителей в месте, где тебя заставляют чувствовать себя изгоем, и потому попытки француженки заменить гениальным детям мать воспринимались в штыки, а позволение ночевать в ее комнате считалось потаканием их слабостям. Однако Лана, не обостряя конфликт, продолжала поступать по своему, и просто просила ночных визитеров быть осторожными, не более того. Поощрение нарушения правил? Возможно. Но это давало детям, только что потерявшим родителей, иллюзию родного дома, а тем, кто жил в приюте уже давно — забытые и отброшенные за «ненадобностью» понимание и принятие их слабостей и страхов. Конечно, без скандалов с Рувье не обходилось, однако Лана никогда не признавала авторитетов, а потому спокойно относилась к подобным ситуациям, не собираясь ни «исправляться», ни потакать желаниям человека, не вызывавшего у нее и тени уважения, несмотря ни на его статус, ни на возраст, ни на положение. Вот только она старалась «не попадаться» и свести риск «поимки» к минимуму: всё же железной она не была и глубоко в душе каждый скандал переживала очень бурно и тяжело. Приняв душ, девушка надела белые брюки, офисную блузу, балетки, накинула на плечи старую шаль своей матери и не спеша двинулась вниз, по маршруту, который запомнила еще с вечера. Добравшись до вестибюля гостиницы, девушка услышала окрик любимого ученика, скрывавшегося под литерой А, и поспешила на голос. — Как спалось, Анри? — улыбнулась Лана, подходя к брюнету, одетому, как и все собравшиеся, в белую водолазку и потертые джинсы. — Неуверенно, — вздохнул парень и поинтересовался: — А Вам? — А мне просто прекрасно, — улыбнулась Лана. — Потому что после оперы спится всегда лучше — ее мелодии помогают успокоиться и принять всё, что мешает. — Это если слушать ее в приюте, — поморщился А. — Запись — это одно, а живое звучание — совсем иное, — пожала плечами девушка. — Оно задевает струны души куда сильнее. — Это да, — кивнула Тьери, стоявшая рядом с А. — Когда пела Дездемона, я прямо дрожала! — А мне понравилось пение Яго, — усмехнулась Файер, облокотившаяся на спинку кресла, в котором сидел десятилетний брюнет с алыми глазами и абсолютно безразличным выражением лица. — Бейонд, а чье пение понравилось тебе? — задала Лана вопрос мальчику с глазами цвета крови, безошибочно почувствовав его присутствие. — Ничье, — безразлично ответил Бейонд Бёздей. — Отелло — марионетка, как и Кассио. Дездемона — якобы невинная жертва, не сделавшая ничего, чтобы предотвратить беду. Яго — коварная и подлая личность, преследующая лишь собственную выгоду, его жена — его пособник. Остальные незначительны. Все герои поддались эмоциям, за что и были наказаны. Действия Яго привели к желаемому им результату, но его мотивы не кажутся мне обоснованными. Они ничтожны. — А я спросила не о том, понравились ли тебе герои, — хитро прищурившись, улыбнулась Лана, — а о том, понравилось ли тебе чье-то пение. Возможно, тебе понравилась какая-то ария. Не смыслом даже, а мелодией, голосом исполнителя. — Нет, — сухо ответил Бейонд, но затем добавил: — Хотя «Ave Maria» в исполнении Дездемоны перед смертью символична. — Ты веришь в загробный мир? — удивилась Файер. — В, а мне казалось, что ты не веришь в потустороннее! Оно ведь не доказано научно. — Наука не всё может объяснить, — усмехнулся мальчик с глазами цвета заката. — Она поясняет очевидное, то, что можно вывести путем формул и теорем. А как объяснить саму жизнь и смерть? Кто руководит ими? Кто определяет дату нашей смерти? — Ты намекаешь на богов смерти? — озадачился А, лучший, да и, в общем-то, единственный друг В. Остальных замкнутый холодный мальчик со странными глазами к себе не подпускал. — Или на Мойр греческой мифологии? — Я ни на что не намекаю, — пожал плечами Бейонд. — Я лишь говорю, что наука не всё способна объяснить. Например, почему умирают люди, чье здоровье было стабильным, или выживают дети, упавшие с восьмого этажа. Просто у каждого свой срок. И кто его назначил никто не знает. — Опять началось, — поморщилась Тьери. — В, твой фатализм всем известен: ты считаешь, что смерть неизбежна и придет тогда, когда обязана прийти, не раньше и не позже. Но знаешь, бывают случаи, когда человека вытаскивают из состояния клинической смерти, или когда он чудом спасается в двадцати несчастных случаях подряд. Это ли не обман смерти? — Нет, просто их настоящее время еще не пришло, — уверенно ответил В и посмотрел на Тьери холодным, безразличным взглядом. — Ты поймешь. Лет через пятнадцать ты всё поймешь. — Откуда такая точность? — хмыкнула брюнетка. — Предположение, — спокойно ответил В и отвернулся от девочки, снова уставившись апатичным взглядом на стену холла. На лестнице послышались шаги, и в холл спустились остальные ученики под руководством мистера Томаса. Т отвела от Бейонда раздраженный взгляд и натянула на лицо безучастное выражение, которое было требованием руководства приюта. Остальные поступили так же, а мистер Томас, подойдя к Лане, спросил у нее: — Вам не кажется, что ночь была чересчур спокойной? Неужели никто даже не испугался нового места? Или всё же Вы кое-кого успокоили, не доложив мне? — Вы в чем-то меня подозреваете? — холодно ответила Лана, мгновенно закрываясь в свой вечный снежный кокон и окружая собственную душу стеной неприятия, ограждавшей ее от посторонних. — Для предъявления обвинения нужны доказательства, для подозрений — улики, не этому ли Вы всегда учите наших воспитанников, мистер Томас? — А мне есть в чем Вас подозревать? — усмехнулся он. — Есть или нет — вопрос десятый. Преступление не может быть раскрыто, пока преступник не будет признан виновным в суде, не так ли? Значит, любое подозрение без доказательств необоснованно. — Но не Вы ли учите доверять своей интуиции? — протянул брюнет. — Интуиция может лишь подтолкнуть в сторону правильного поиска доказательств, — парировала Лана. — Однако она не поможет убедить судью в виновности подозреваемого, а без этого приговор не вынести. Томас поморщился, а Лана с безразличным выражением лица отвернулась к стене, мысленно празднуя победу. Подошедший учитель истории, мистер Клаус, оповестил всех собравшихся о завтраке, и группа детей под руководством троих преподавателей направилась в ресторан отеля. Маленькие круглые столики, окруженные кованными стульями, были накрыты кипенно-белыми скатертями, а оформленную в темных тонах залу наполнял мерный шум звона вилок о тарелки, отодвигаемых стульев и неспешных разговоров посетителей. Несмотря на ранний час, народу в ресторане было довольно много, и дети поспешили занять места, пока не спустился к завтраку кто-то еще. За столик у окна сели учителя и примкнувший к ним по настоянию Томаса L. Мальчик молчал, черные круги от недосыпа под глазами говорили о том, что он опять всю ночь провел за ноутбуком, а принятая в обществе манера сидеть на стульях вызывала у него едва различимое раздражение и снижала работоспособность мозга на десять процентов, что его несколько огорчало. К завтраку подали овсяную кашу, бекон и вареные яйца, и L начал быстро посыпать кашу сахарным песком. — Не торопись, — поморщился Томас. — До выхода еще полчаса. — Мне надо вернуться в комнату и проверить расчеты, — безразличным тоном ответил мальчик. — Потому я должен позавтракать как можно быстрее. Эта поездка срывает мой график, я могу не успеть закончить работу в срок. — Ты — и не успеешь? — хмыкнул Клаус. — Скорее небо станет зеленым. — Вы переоцениваете мои способности, — холодно ответил L. — Я продолжаю обдумывать те дела, что должен раскрыть, даже на экскурсии, но не могу искать новую информацию и проверять данные и гипотезы. Потому мне придется работать в автобусе и перед выходом, иначе я могу не успеть. — И каков процент вероятности того, что ты не успеешь в срок? — поинтересовался Томас, зная любовь L к исчислению всего в процентом соотношении. — Три процента, — с готовностью ответил парень, — включая процент неожиданностей. Всегда необходимо оставлять один процент на непредвиденные ситуации. Всегда. Если не потороплюсь, увеличится до семи. — И ради семи процентов ты так себя загоняешь? — вздохнула Лана печально. — Неужели ты совсем не хочешь насладиться поездкой? Я в это не верю. — Интуиция? — съязвил Томас. — Возможно, — холодно ответила блондинка. — Я не хочу проиграть времени, — ответил девушке L и, закончив перемешивать кашу, приступил к завтраку. — Тогда приятного аппетита, — улыбнулась девушка мальчику, а у ее коллег в который раз промелькнула мысль о том, не страдает ли Лана раздвоением личности, впрочем, оба они прекрасно знали, что это не так, да и симптоматика не сходилась, но разве не приятно подумать о раздражающем тебя человеке то, что в твоих же собственных глазах его унизит, пусть даже, скажи ты это ему вслух, он лишь улыбнется и ответит: «А что в этих словах обидного?»… Наспех позавтракав, Лоулиетт встал и быстрым шагом направился к выходу, не говоря учителям ни слова. — Какой прилежный ребенок! — одобрительно прокомментировал Томас. — Скорее, несчастный, — вздохнула Лана и вернулась к завтраку. Ровно в шесть часов, пятьдесят минут все ученики собрались в холле и приступили к обсуждению планов на день. Тьери отчаянно защищала возможность посетить Бейкер-стрит, и Файер активно ее в этом поддерживала, желая помочь подруге, L и В отмалчивались, погрузившись в собственные раздумья, А несмело предлагал посетить музей мадам Тюссо, так как считал восковые фигуры застывшим воплощением тех, кого они изображали, и Тьери активно помогала ему отстаивать эту позицию, остальные во мнениях разошлись, однако к семи часам маршрут был составлен, и Бейкер-стрит, вместе с музеем восковых фигур, в список достопримечательностей, которые группа экскурсантов должна была посетить, вошли. Также решено было посетить церковь Темпл, основанную тамплиерами в конце двенадцатого века, и «Лондонскую темницу», которая являлась настоящим аттракционом средневековых ужасов. Пока Томас заказывал по телефону билеты в музеи, дети заняли места в автобусе и водитель, он же — учитель истории, начал рассказ о тамплиерах и истории церкви между Флит Стрит и Темзой. Томас присоединился к ученикам минут через десять, и автобус неспешно двинулся по старым английским улочкам в сторону музея мадам Тюссо. Сидевший рядом с Ланой А, глядя в окно и прислушиваясь к повествованию историка, вдруг достал из кармана блокнот и, написав пару строк, передал сидевшему перед ним, рядом с Файер, В. Тот неохотно принял записку и, написав ответ, вернул ее товарищу. А прочел короткую запись и улыбнулся. Бейонд Бёздей дал согласие на небольшое своеволие, и это несколько подняло настроение лучшему после «идеала» ученику Дома Вамми. Вскоре автобус прибыл на Мерилбоун-роуд, и дети, без суеты и излишних разговоров, присущих обычно их сверстникам, вышли на улицу. Свежий ветер растрепал их волосы, а Лана поплотнее закуталась в вязаную шаль. Холодало. Томас пробормотал что-то о том, что, скорее всего, вопреки прогнозам будет дождь, и быстрым шагом направился к кассам. А осторожно взял Лану под руку, и она благодарно улыбнулась мальчику. Он понимал ее без слов и всегда точно знал, когда девушке требуется его помощь, хоть она и не показывала никогда своих слабостей и того, что новые места, к примеру, заставляют ее теряться, а неожиданно нагрянувший с проверкой в приют Квиллиш Вамми безумно раздражает, злит и ввергает в глубочайшую депрессию, из которой вывести Лану мог только А, единственный, кто замечал почти неразличимые изменения в поведении учительницы. А может, и не единственный, просто другие не протягивали ей руку помощи… Экскурсия прошла на удивление удачно, и экскурсанты отправились на Бейкер-стрит. Подойдя к зеленой двери музея, Тьери развернулась назад и поспешила к Лане. Просьба застыла на губах, но девочка не решилась высказать ее вслух и лишь коснулась ладони преподавательницы в просительном жесте. Мимолетное прикосновение, говорившее куда больше любых слов, и мягкая улыбка в ответ. Лана кивнула и подбадривающе улыбнулась, а девочка, поняв, что французский хлеб ей всё же купят, радостно сжала ладонь учительницы и вернулась к двери музея. — Анри, мне нужна будет твоя помощь, — обратилась Лана к ведущему ее под локоть мальчику. — Поможешь? — Конечно, — кивнул тот. — Скажи, ты не видишь поблизости хлебопекарен? — озадачила его вопросом девушка. Мальчик огляделся по сторонам, заметил в дальнем конце улицы вывеску в виде кренделя, кивнул и пояснил: — Через пять домов налево, если идти по этой стороне улицы, есть одна. Я провожу. — Нет, я найду сама, — покачала головой девушка. — Не хочу, чтобы ты уходил из музея до окончания экскурсии. — А если я попрошу купить мне французский батон? — пошел на небольшую хитрость А. — Я и так тебе его куплю, — потрепав мальчика по волосам, ответила Лана. — Помните, Вы вчера сказали, что я настоящий рыцарь? — вздохнул Анри. — Вот и позвольте мне им побыть. Всё равно на этой экскурсии ничего нового не скажут, и мы, как и в музее мадам Тюссо, просто быстренько пройдем мимо экспонатов. Ну и что, если одну из комнат я не увижу? Я ведь видел фотографии. — Фотографии и реальность вещи разные, — нахмурилась Лана. — Ты не должен жить, закрываясь ото всего мира. — А я и не закроюсь, — улыбнулся А. — Просто я предпочту пыльной музейной комнате ароматную булочную. — Уговорил! — сдалась девушка, а из здания музея вышел купивший билеты Томас, который тут же скомандовал: — Построились, времени мало. Будьте предельно внимательны, потом будем разбирать увиденное, старайтесь подмечать детали интерьера. Дети не ответили — они лишь сдержано кивнули и цепочкой по двое двинулись ко входу в обитель детективного мира. Обстановка дома знаменитого сыщика встретила их тишиной, запахом химических реактивов и старых книг, фотографиями преступников девятнадцатого века и творческим беспорядком гениальнейшего сыщика всех времен и народов. Дети внимательно осматривали комнаты, пытаясь запомнить каждую мелочь, а Анри провел Лану по музею так быстро, как только мог, запоминая обстановку в общих чертах и мысленно сравнивая ее с тем, о чем читал. Найдя все несоответствия, он потянул девушку к выходу, но она попыталась остановить его, прошептав: — Мистер Томас устроит экзамен, тебе лучше будет… — Я всё запомнил, — перебил ее А. — У меня абсолютная память, а анализ я уже провел. Я могу уйти, не волнуйтесь. Лана поморщилась, не желая лишать ученика удовольствия от прогулки по музею, но всё же решила, что раз он и сам хочет пройтись с ней до булочной, то ничего страшного не произойдет, если она позволит ему ее проводить. Да и что греха таить, ей нужна была помощь, коллеги бы ей ее не предложили, а признаться в «слабости» и попросить их помочь она бы просто не смогла… Выйдя на свежий лондонский воздух, Лана поплотнее закуталась в шаль и взяла Анри за руку. Мальчик не спеша повел учительницу к магазину, на ходу описывая всё, что видел, в ярких, детальных подробностях, сопровождая рассказ эмоциональными высказываниями о своем отношении к описываемым предметам, а Лана вдруг подумала, что А — и впрямь лучший ее ученик, потому что он был единственным, кто не боялся показывать свои эмоции и чувствовал, не задумываясь о том, позволительно это или нет… Они зашли в небольшой уютный магазинчик, наполненный чудесными ароматами свежей выпечки, и мальчик тут же обратился к полному продавцу в белом халате и поварском колпаке: — Скажите, в наличии есть французский хлеб? Свежий, горячий. — Конечно, — кивнул мужчина и с улыбкой спросил: — Еще что-нибудь интересует? У нас много выпечки! И всё только из печи! — А сырные лепешки и кексы с изюмом у вас есть? — тихо спросила Лана, задумываясь над тем, кому и что можно было бы купить из их группы. — Конечно! У нас есть всё! Причем всё это лучшего качества! — объявил повар. — Тогда три французских батона, — обратилась к нему девушка, — десять сырных лепешек, девять кексов с изюмом, три кусочка яблочной шарлотки и шесть лепешек с беконом и сыром. Вы же сказали, что у вас есть всё. — Будет сделано, — кивнул мужчина и начал раскладывать заказ по коричневым бумажным пакетам. — А сладенького не желаете? Может, пирожных? Смотрите, Вы худенькая какая! Вам себя и побаловать можно! — Нет, сладкого мы едим и так довольно много, — отказалась Лана. — Я бы даже сказал, слишком много, — поморщился А, слегка сжав ладонь девушки, надеясь подбодрить ее. — Как хотите, как хотите, — ничуть не расстроился повар. Анри потянул учительницу за руку, и она, чуть склонившись к нему, услышала сумму заказа, высчитанную мальчиком уже давным-давно, но озвученную только сейчас из-за беседы с продавцом. Она кивнула, достала из кошелька необходимую сумму, убрала кошелек обратно в карман белых брюк и протянула деньги А. Тот взял их и положил на прилавок, а повар кивнул на уже стоявшие у кассы пакеты и скомандовал: — Давай, парень, помоги сестренке! Хлеб — штука тяжелая! — Конечно, — кивнул А, довольно улыбаясь и одновременно с тем насторожено ожидая реакции Ланы. Но ее не последовало, и мальчик, радостно стянув с прилавка пакеты, подошел к «сестре». — Молодец, хороший помощник из тебя вырастет — подмога сестренке, — прокомментировал продавец, заканчивая сбор последнего, третьего пакета. — И не сомневайтесь, — уверенно ответил А. — Уже вырос, — улыбнулась Лана мальчику и потрепала его по жестким черным волосам. Он кивнул, забрал у продавца последний пакет и, как только тот пересчитал деньги, вывел девушку на свежий воздух. — Я рад, что Вы не возразили, — пробормотал он, идя рядом с учительницей, снова вынужденной полагаться лишь на свою трость. — А с чего мне возражать? — пожала плечами она. — Мы не родственники по крови, но я всегда старалась быть вашей семьей. — И у Вас это получилось, — улыбнулся А, а щеки его тронул легкий румянец. — Только Вы меня понимаете, остальным не важно, что мы чувствуем. Они просто выполняют свою работу. А я всегда мечтал о настоящей семье, где меня на самом деле примут… — Анри, жизнь может казаться серой и унылой, однако сколь бы ни было печально настоящее, в будущем оно может измениться, стоит лишь приложить для этого усилия. — Я наследник L, — поморщился мальчик, глядя в серое, холодное небо. — Если с ним что-то случится, я обязан занять его место, если нет, обязан ждать, пока с ним что-то случится, и тренировать разум, раскрывая второстепенные дела, от которых он откажется. Так сказал мистер Вамми. У меня нет выбора — я всегда буду один. — Не скажи, — покачала головой его учительница. — Ты сможешь общаться с выпускниками Дома Вамми, ты сможешь найти новых друзей по переписке, а, проверив их личности на непричастность к криминалу, сможешь встречаться с ними… — Слишком опасно, — перебил девушку А. — С выпускниками же у меня отношения не очень. Только В меня понимает и не злится на то, что я всегда так эмоционален. Его холодности хватает на нас обоих. — Не такой уж он и холодный, — тяжело вздохнула Лана, вспоминая частые философские беседы с обладателем алых глаз. — Просто не показывает своих чувств, в отличие от тебя. — На него давит второе место? — нахмурившись, спросил Анри. — Нет, думаю, это ему не важно, — покачала головой Лана. — Просто что-то гнетет его, а что — я понять не могу. — И я тоже, — кивнул А. — Логический анализ ни к чему не приводит, лишь к тому, что это как-то связано со смертью. А интуиция мне ничего не подсказывает, кроме того, что В и впрямь старается держаться от людей подальше. Я хочу помочь ему, а как — не знаю. Он и со мной-то сошелся лишь потому, что мы соседи. — Не думаю, — покачала головой девушка, неслышно ступая белыми балетками по пыльному асфальту. — Он явно привязался к тебе, хоть и не показывает этого. — Думаете? — подозрительно протянул парень. — А мне кажется, что со мной он так же холоден, как и с остальными… — Почему же он всегда помогает тебе? — вскинула бровь Лана. — Только тебе и никому больше. Но хватит об этом. Вспомни, что обсуждать людей за глаза неэтично. — Хорошо, — вздохнул А расстроено. Они подошли к небольшому автобусу и замерли у его дверей. Остальные еще не успели покинуть музей, но ждать их счастливым обладателям свежей выпечки пришлось недолго: буквально через пару минут дверь музея распахнулась и выпустила из детективного плена будущих гениальных сыщиков. Томас, хмурый и раздраженный, подошел к Лане и начал буквально сверлить ее взглядом, однако высказываться при детях не решился. — А мы купили булочки! — не обращая на мужчину никакого внимания, обратилась девушка к ученикам. — Энергии вы потратили много, надо бы перекусить, пока едем к церкви Темпл. Ученики дружно кивнули, а Томас, вздохнув, скомандовал: — В автобус! Не теряем времени! — а затем тихо добавил, так, что расслышала его лишь Лана: — Инициатива с дополнительным питанием неплохая, но тащить с собой ученика не стоило. Он вряд ли успел запомнить всю экспозицию. Как учителю, Вам бы стоило быть более ответственной. — Это Ваша прерогатива — заниматься составлением скрупулезно выверенных учебных планов, — еще тише ответила девушка. — Я помогаю им понять, чего хотят они сами. И верю в то, что Анри успел запомнить всю экспозицию. — Мы это еще проверим, — хмыкнул Томас и прошел в салон автобуса. Лана забралась по ступенькам последней и скомандовала стоящему в проходе А: — Раздай булочки с учетом вкуса товарищей, хорошо? — Конечно, — кивнул Анри, прекрасно знавший привычки одноклассников, и начал быстро раздавать детям второй завтрак. Ученики восприняли инициативу учительницы с энтузиазмом, и как только последняя лепешка была отдана Томасу, Лана и Анри заняли свои места, и автобус тронулся. Тишину салона не нарушало ничто, кроме шуршания бумажного пакета с батонами в руках А и мерного гула мотора. Попросив у Томаса складной нож, девушка велела Анри разделить батоны на двадцать восемь кусочков, и вскоре к плюшкам добавился и свежий французский хлеб, а Тьери, сидевшая за Ланой, прошептала ей: — Спасибо. Вы наша фея. — Скорее, я ваша кормилица в данный момент, — усмехнулась девушка, и Тьери, кивнув, откинулась на спинку сидения. Оставшийся путь до церкви автобус преодолел в тишине, и когда дети вышли на площадь перед невысоким бежевым зданием с готичными окнами, Клаус тихо посетовал на то, что так и не успел рассказать все, что планировал. — Еще успеешь, — пожал плечами Томас, вспоминая утренние слова L о том, что неожиданности из расчетов исключать нельзя, и повел учеников к церкви. Экскурсанты прошли под своды просторной залы, а Бейонд, отделившись от них, вдруг замер напротив входа и пустым взглядом посмотрел на сиявший в лучах солнца золоченый крест над аркой ворот, ведущих к храму. В алых глазах промелькнула обреченность, и он едва слышно пробормотал: — Уже скоро. Ничего не изменить, Анри. Встряхнувшись, мальчик снова натянул на лицо безразличное выражение и вошел в светло-бежевое здание. Его встретили тишина, торжественность и гробницы тамплиеров, но Бейонду они были не важны. Его интересовал лишь один человек — священник. Пока дети изучали надгробия древних воинов, Бёздей отыскал невысокого полного мужчину, одетого в черное монашеское одеяние, и тихо спросил: — Кто определяет дату смерти? — Господь дарует нам жизнь, Он же ее и забирает, сын мой, — тихо ответил священник, печально улыбнувшись мальчику. — Однако, моля Его о прощении грехов наших, мы можем спасти души свои. — А тело? Способов спасти его нет. Почему? — нахмурился В. — Я пытался, но ничего не помогало. Если человек должен умереть, он умрет. Спасешь от автокатастрофы — он умрет от разрыва сердца. Как спасти того, кого не хочешь терять? — Сын мой, это неведомо нам, смертным. На все воля Божья. — Смириться? — Иного выхода нет. Только смиренное принятие нашей доли даст нам силы сделать отведенное нам время счастливым и прожить его праведно. — А убийцы? Они решают, когда убить, или их к этому подталкивают? Священник слегка нахмурился, обдумывая ответ, однако услышать его В было не суждено: Томас подошел к мальчику и, извинившись перед священником, повел того к Клаусу. — Ты не должен отставать от экскурсии, — хмуро процедил он. — Мы здесь не ради религиозных вопросов. Это всё наукой не объяснено, потому вдаваться во всё это — лишняя трата времени. Идем, тебе будет важно послушать мистера Клауса. Бейонд не ответил. Он лишь подумал о том, что человек имеет право убивать только в том случае, когда дата смерти ему известна, то есть он не сократит чью-то жизнь, а просто поможет смерти найти должника, не более. Вот только таких людей не существовало… за исключением одного. Его самого. Потому что Бейонд Бёздей, мальчик, чье имя значило «вне рождения», знал дату смерти каждого человека, которого видел. Ведь алые глаза не были признаком странного генетического кода. Это были глаза Бога Смерти, дававшие владельцу возможность видеть дату и время смерти человека, а также его настоящее имя над его головой. И потому Бейонд Бёздей точно знал, что этот год принесет ему потерю, и хотел избежать этого, но не мог, как когда-то не смог предотвратить смерть собственных родителей. Он относился к смерти философски и принимал ее как неизбежную данность, что окружала его ежесекундно в виде алых цифр над головами окружающих его людей, однако когда он понимал, что дата смерти близких людей всё ближе, его охватывало желание изменить ее. Впрочем, В знал, что это невозможно, и что даже пристальное наблюдение за объектом не спасет приговоренного. Если уберечь человека от падения с моста, у него оторвется тромб и «скорая» не успеет приехать. Если спасти его от сердечного приступа, в дом ворвется грабитель и убьет его, как произошло с отцом самого В… А потому желание спасти от смерти дорогих людей Бейонд решил подавлять в себе, как и остальные чувства, но понимал, что сделать это слишком сложно, и поэтому сторонился людей, думая, что если друзей у него не будет, то и потеря пройдет безболезненно. Вот только не от всех людей можно скрыться, а над его соседом, который помимо воли В всё же стал его другом, уже была занесена коса Смерти, и ее ледяное дыхание опаляло адским пламенем спину А… Осмотрев церковь и выйдя к автобусу, Бейонд отозвал А в сторону и тихо спросил: — Анри, что для тебя суицид? А озадачился, но через пару секунд ответил: — Это непростительная слабость, лишающая наших родных, друзей и близких нашего тепла. Это подлость по отношению к тем, кого мы любим, не более. — Ясно, — коротко кивнул В и сделал мысленную пометку: «Значит, этот пункт отметаем. Болезнь? У него слабое сердце. Вероятность увеличивается». И вновь дорога, на этот раз обратно в отель. Затем плотный обед всё в том же ресторане и выписка со сдачей ключей. Еще одна поездка — к зданию так называемой «Лондонской темницы», и предвкушение, хорошо скрываемое детьми, которые давно повзрослели и научились прятать свои чувства, но не разучились чувствовать. — Я подожду вас здесь, в автобусе, — обратилась Лана к Томасу, и тот лишь коротко кивнул. — Может… — начал было А, но был перебит девушкой: — Даже не предлагай остаться, чтобы составить мне компанию! Ты ни в коем случае не должен пропустить это интереснейшее представление! Вперед, потом расскажешь мне всё в подробностях, хорошо? — Конечно, — кивнул А и нехотя покинул салон автобуса. — Не понимаю, почему посетители утверждают, что самый страшный аттракцион здесь — зеркальный лабиринт! — фыркнула Файер, выходя следом за ним. — Уж чем могут напугать собственные отражения? — Их количеством? — предположила Тьери. — Для человека, не страдающего нарциссизмом, это будет неприятно. — Тем, что актеры в средневековых костюмах выпрыгивают неожиданно, — фыркнул К, мальчик девяти лет с густыми каштановыми волосами и серыми глазами. — А я думаю тем, что они не знают куда идти и боятся остаться в этом лабиринте навсегда, — поморщилась D. — Это мы легко найдем выход, а среднестатистический человек в такой ситуации растеряется, запаникует и не сможет мыслить логически. — Так, устроим соревнование! — обратился к детям подошедший с билетами мистер Томас, прерывая дискуссию. — Кто первым выберется из лабиринта, получает дополнительные пять баллов к тесту по этой поездке на моем уроке. — L тоже участвует? — озадачилась Тьери. — Он конечно выиграет! Мы же с ним обычно не соревнуемся… — Да, L тоже участвует, — кивнул Томас. — Хотите выиграть бонус — обгоните его. Это добавит экстремальности происходящему, значит, победить будет сложнее. Вот и покажите свою хладнокровность и способность логически думать даже в такой ситуации. Он направился ко входу, а L Лоулиетт, как обычно ссутулившись, подошел к Т и тихо сказал: — Лабиринта боятся, потому что он отражает твою душу. Твое одиночество, твои маски, твои потаенные страхи. Он показывает тебе многоликую правду о тебе самом. Потому его боятся. Я не приду к финишу первым. — Ты решил сдаться? — опешила Тьери. — Или это подачка нам, не способным выиграть?! — Нет. Просто я никогда не смотрел себе в душу, — едва слышно ответил L и двинулся ко входу в здание. Ветер играл непослушными темными прядями, забирался под светлую водолазку и пробирал до костей, но гениальному мальчику всё это было не важно. Он шел навстречу собственной душе, которую никогда не стремился изучить или просто понять, а потому не замечал даже полного неверия и изумления взгляда Тьери, неотрывно следившей за его сутулой худощавой фигурой. Лабиринт встретил L множеством отражений, тишиной и пугающим чувством одиночества. Никогда еще мальчик не чувствовал столь сильно, что он один и никто не придет ему на помощь, которую раньше он считал ненужной и обременительной. Сотни черных глаз смотрели на бредущего вперед давно повзрослевшего ребенка, создавая иллюзию бесконечности его собственного «Я», и он мечтал лишь об одном — поскорее выбраться из этого кошмара. Закрыть глаза и никогда больше не видеть собственного отражения в зеркале. Логика подсказывала, что нужно остановиться и подумать о направлении движения, а не брести наугад, но страх перед собственными пустыми глазами, сотнями смотревшими на него из зеркал, гнал мальчика вперед, не давая обдумать следующий шаг. Выпрыгивающие из ниоткуда актеры не пугали его, а, наоборот, давали возможность хоть на секунду забыть о давящем чувстве одиночества. Но они скрывались так же внезапно, как и появлялись, и L просто не мог сконцентрироваться ни на чем, кроме собственного страха и неприятия самого себя. «Так нельзя, — подумал он, всё же найдя в себе силы остановиться. — Я должен подумать». Лоулиетт закрыл глаза, погружаясь в темноту, и вдруг подумал, что тьма — это не так уж и плохо, ведь она позволяет не видеть ничего лишнего. «Интересно, она именно из-за этого не грустит о своей слепоте? — вдруг пришла ему в голову странная мысль. — Ведь она сказала мне, что принимает ее как данность и не жалеет о том, что потеряла зрение. Почему? Потому что смирилась или потому что считает краски вокруг лишними? Или боится увидеть что-то ненужное, как я сейчас? А может, она просто, как и В, фаталистка и верит в неизбежность судьбы? Нет. Что-то не то. Тогда что?» В голову мальчика вдруг пришли слова старой шотландской баллады, что когда-то Лана пела ему в один из вечеров, спасавших его от его собственных терзаний. Стих Роберта Стивенсона «Вересковый мед», рассказывавший о том, как шотландцы истребили пиктов, а затем потребовали у двух последних выживших, отца и сына, выдать рецепт приготовления меда. Старик попросил бросить сына со скалы, якобы не желая становиться предателем при нем, а когда волны сомкнулись над головой его ребенка, сказал: «Правду сказал я, шотландцы, От сына я ждал беды. Не верил я в стойкость юных, Не бреющих бороды. А мне костер не страшен. Пускай со мной умрет Моя святая тайна — Мой вересковый мед!» Лоулиетт кивнул своим воспоминаниям и подумал о том, что Лана не была фаталисткой. Она была борцом. И считала, что, даже лишившись зрения, она способна добиться многого. Ничуть не меньше, чем добилась бы при свете дня. Просто нельзя сдаваться, надо бороться до самого конца, как бы страшно, больно или тяжело тебе ни было. Перед внутренним взором мальчика начал вставать весь его путь по лабиринту, а в голове звенела единственная мысль. «Я не сдамся». Быстро просчитав варианты ветвления лабиринта, L распахнул глаза и, не глядя на собственные отражения, уверено двинулся по коридору. Вскоре он добрался до выхода, но, как оказалось, вышел из лабиринта далеко не первым. Победил В. Человек, давно смирившийся со своими глазами и тем, что смерть неизбежна, равно как и жизнь, и не боявшийся ни своих отражений, ни собственной души, которая давным-давно застыла и чувствовала лишь иногда, когда он видел неотвратимо приближающиеся даты смерти над головами тех, кто был ему дорог… Проигрыш самого идеала привел к перешептываниям и удивленным взглядам, бросаемым учениками на того, чье место они должны были занять, а Томас недовольно морщился, ведя учеников дальше. Экскурсия зашла в павильон бубонной чумы тысяча шестьсот шестьдесят пятого года, и многие начали морщиться от зловонного аромата и вида актеров, покрытых чумными язвами, стонущих и молящих о помощи. Томас подумал, что идея отвести детей на этот аттракцион была не такой уж и блестящей, однако не потому, что он боялся травмировать их психику, ведь они видели фотографии с реальных мест преступления, которые были куда более ужасающи. Просто в глазах большинства учеников он прочел сострадание и желание помочь актерам, а это в его планы не входило. «Эта девица всё же добилась своего, — раздраженно подумал он. — Только L, В, К и G остались равнодушны. Это не нормально. Это надо исправлять. Они не должны сочувствовать жертвам: сочувствие отвлекает от поимки преступников. Возможно, мистеру Вамми стоит пересмотреть решение и сделать В наследником L, ведь он куда более уравновешен и безразличен к судьбам жертв, чем А. И поговорить бы с ним насчет мисс Ланы. Ее влияние становится пагубным». Троим экскурсантам предложили сыграть роль преступников, осужденных на казнь, и Томас рекомендовал к сему действу L, В и К, однако А попросил разрешения тоже поучаствовать, и трое лучших учеников дома Вамми стали осужденными, которых вели на казнь. Сидя в лодке, якобы везущей преступников через Ворота Предателей Тауэра в полной темноте, А думал о том, что же чувствуют люди, идущие к эшафоту, и представил, что его жизнь скоро должна оборваться. Сожаления он не испытал, ведь всё, что он видел в жизни, — это ненависть малознакомых людей, безразличие учителей приюта, равнодушие и непонимание одноклассников и страх в глазах собственных родителей, отказавшихся от него. Но было и что-то прекрасное в его жизни. Синие глаза с белыми зрачками и добрая улыбка девушки, заменившей ему мать, сестру, да и вообще всю семью. Теплые ладони, ерошившие его и без того вечно взлохмаченные волосы, и мягкий голос, поющий самую прекрасную арию на свете — «Ave Maria»… Лана была той, ради кого жил лучший ученик дома Вамми, претендент на титул L, она была той, кто даровал ему веру в то, что он не один, что он может быть кому-то нужен, что и его могут понять и принять, а потому Анри подумал, что не хочет умирать. Ведь ему есть ради кого жить… Бейонд же думал о том, что это представление довольно символично для его друга, и о том, что случайностей в мире не бывает, и А не случайно решил принять участие в представлении. А еще он думал о том, что даты собственной смерти увидеть не мог, и было бы еще более символично, если бы он и сам умер вскоре после этого шествия. Вот только L должен был умереть в возрасте двадцати пяти лет, что никак не вписывалось в картину триады мучеников, идущих к искусственному эшафоту и обреченных на реальную казнь. Ну а сам L… Он размышлял над тем, что ему рано умирать, потому что он еще не добился своей цели, не очистил мир от преступности, а еще потому, что он не претворил пока в жизнь только что пришедшую в голову мысль — не научился бороться до конца в любой, даже самой безвыходной ситуации. А потому ему было рано умирать. Он умрет лишь тогда, когда научится бороться, мальчик верил в это. А еще верил в то, что его смерть принесет пользу людям, как и жизнь, что он пожертвует ей во благо, и это не будет признак слабости — это будет сильный и просчитанный шаг, который должен будет привести к важным событиям, которые, в свою очередь, помогут изобличить гениального преступника. L хотел умереть именно так, а не здесь и не сейчас… Покинув здание «Лондонской темницы», ученики Дома Вамми, обсуждая увиденное, забрались в автобус, и Томас, призвав их к тишине, скомандовал: — А теперь мы обсудим увиденное на аттракционе, но с точки зрения истории, литературы и логики. В каких произведениях описывается бубонная чума тысяча шестьсот шестьдесят пятого года, как она повлияла на историю Британии и какие ошибки были допущены при воссоздании актерами данного действа, а также казней. Дорога предстоит дальняя, высказаться успеют все. Мотор взревел, а Анри, заметив мертвенную бледность Ланы, осторожно взял девушку за руку и спросил: — Мисс Лана, Вы в порядке? Вам нехорошо? — Всё в порядке, — слабо улыбнулась девушка. — Видимо, сахар в крови опять понизился. Но я уже приняла таблетку, надо просто подождать. Анри почти не участвовал в обсуждении, наблюдая за состоянием учительницы, однако буквально через десять минут Лана схватилась за сердце, и мальчик закричал: — Срочно поезжайте в больницу, мисс Лане плохо! В салоне автобуса повисла тишина, а в следующий миг ее заполнили испуганные перешептывания и просьбы свернуть к ближайшей больнице. Клаус надавил на газ, и вскоре Томас уже вел коллегу по светлому коридору небольшой больницы. Автобус с детьми уехал обратно в приют, а преподаватель логики остался с учительницей литературы — ждать результатов обследования и вердикта врача. Белые стены, белые халаты, белая шаль на плечах учительницы с белыми зрачками… Она бы улыбнулась, увидев этот мир белизны, покоя и скорби. Мир ожидания конца… Но она не могла увидеть его, а значит, не могла улыбнуться, ожидая приговора в полной темноте. Она не плыла с тремя лучшими своими учениками в лодке смертников, но знала, что ее приговор, в отличие от их, будет реальным. Буквально через пару часов после сдачи анализов к Лане подошел медик, и после недолгого разговора она вернулась к Томасу и тихо сказала: — Сахар упал, как я и говорила. Но его подняли, так что можем ехать. Простите за причиненные неудобства. — Неудобства неудобствами, но Вы точно можете ехать? — нахмурился брюнет. — Возможно, Вам лучше провести эту ночь в больнице? — Нет, я уже в порядке, — покачала головой девушка. — В приюте мне будет куда лучше. «И спокойнее», — мысленно добавила она. Томас коротко кивнул и, проводив девушку на свежий воздух, вызвал такси. Доехав до вокзала, они пересели на поезд, и больше часа слушали мерный стук колес и разговоры попутчиков. За окном мелькали унылые сельские пейзажи; серое небо, затянутое тучами, роняло горькие слезы на высохшую от жары землю. Оно плакало о тех, чья дата смерти была слишком важна мальчику с алыми глазами, о приговоренных этим самым небом к смерти… От сельской станции до приюта учителям пришлось добираться, снова вызвав такси. Вот только у Томаса всю дорогу не исчезало впечатление, что Лана чего-то недоговаривает, но подтверждения этого мужчина не находил и потому решил просто понаблюдать за ней и прийти к выводам несколько позже. И он пришел к ним. Но было слишком поздно… Осень в тот год пришла на удивление рано. Дожди зарядили со страшной силой, а холод и порывистый ветер уничтожали даже самую стойкую надежду на возвращение погожих дней. За бежевым фасадом Дома Вамми поселилось серое уныние. Всё так же Лана пела L по вечерам, когда его терзали сомнения и переживания, всё так же в ее комнату пробирались ученики, которые не могли заснуть из-за грозы или страшных фототаблиц с мест преступлений. Всё так же А помогал девушке справиться с трудностями, а она дарила ему свое тепло. Всё так же В находил ее после уроков и заводил философский разговор о жизни и смерти, о религии и невозможности чуда, ведь она была единственной, кто понимал его фатализм и принимал веру в сверхъестественное. Как и всегда детей пытались превратить в клонов идеала, но всё чаще учительница музыки наведывалась в городскую больницу, и дети ждали беды. Вот только она говорила, что бояться нечего, потому что, чтобы ни случилось, они должны быть сильными, а изменить свою судьбу не под силу никому. И дети верили. Верили в то, что она будет бороться до конца и даже если проиграет, то только с высоко поднятой головой. Вот только А не хотел терять единственного человека, по настоящему любившего его, и потому всё чаще у него случались нервные срывы, и всё чаще Бейонду приходилось успокаивать друга словами о том, что надо смириться с неизбежным, потому что Лана наконец обретет долгожданный покой и Анри не имеет права лишать ее спокойного ухода в вечность. Это помогало, и А держался. Держался до очередной поездки девушки в город, а затем снова срывался, и снова В успокаивал его. Но в конце сентября произошло то, чего все так опасались, то, что уничтожило веру А в лучшее. В тот вечер L был особенно подавлен. Он подошел к учительнице, сидевшей за столом в своем кабинете и водившей кончиками пальцев по страницам книги, написанной азбукой Брайля, особой азбукой для слепых, и тихо спросил: — Можете спеть «Вересковый мед»? Сегодня странный день. Нелогичный. — Почему же? — вскинула бровь девушка, подходя к пианино, стоявшему в углу ее класса. — Потому что мы сегодня не расследовали ничего необычного, — ответил L, забираясь с ногами на стул и начиная кусать ноготь большого пальца. — Но я хочу послушать Ваше пение. — И успокоиться, — добавила учительница, а тонкие бледные пальцы легли на клавиши рояля. Зазвучали первые аккорды баллады, и она четко и уверено сказала: — L, помни, что всегда нужно бороться до конца. Даже если кажется, что выхода нет, даже если вокруг лишь тьма. Борись и найди в ней свет. — Найду, — кивнул мальчик, и Лана запела. Тихо, уверенно, проживая каждую строку и пропуская через душу каждую ноту. Она пела долго, баллада сменяла балладу, но всё в этом мире когда-нибудь подходит к финалу, и прощальный звон колокола заставил L, погрузившегося в свои мысли и впервые неотрывно смотревшего на учительницу, вздрогнуть сильнее обычного, встать, подойти к ней и сказать: — Я не забуду Вас. — Ты добрый мальчик, L, — улыбнулась Лана. — Не забывай об этом. А мой образ — не то, что стоит хранить в памяти вечно. Просто вспоминай обо мне иногда, когда станет слишком тяжело. — Вспомню, — кивнул L и вышел из кабинета. Однако в тот же миг в него зашел В, сел на тот самый стул, что только что освободил Лоулиетт, и тихо сказал: — Значит, Вы всё же знали. Почему не сказали? — Ждать конца, веря в чудо, куда приятнее, — с улыбкой ответила девушка. — А скажи я о том, что мне осталось совсем немного, надежды лишилась бы не только я, но и вы. А подслушивать, кстати, нехорошо. — Я слушал песни, — холодно ответил В. — Как и всегда, хотя Вы об этом не знали. Почему Вы поступили так эгоистично? Анри всё еще надеется. Но надежды нет. Вы умрете очень и очень скоро. Алые глаза встретились с синими, и девушка едва слышно спросила: — Бейонд, скажи, ты ведь знаешь, когда я умру, да? Повисла тишина. Раскрывать свой секрет В не собирался, но почему-то впервые в жизни ему хотелось сказать о том, каким проклятием его наградила судьба. — Я не хочу, чтобы ты называл мне дату, — улыбнулась девушка, правильно истолковав молчание ученика. — Но я хочу попросить тебя не думать, будто ты ничего не можешь сделать, даже если предотвратить неизбежное ты не в силах. Ведь ты можешь сделать последние дни дорогого тебе человека яркими и счастливыми, такими, что он уйдет на тот свет с улыбкой на губах. Подари ему частичку себя, и ты увидишь, что ему будет куда проще отправляться на небеса, а это очень много, поверь. Вновь повисла тишина, а затем В тихо попросил: — Спойте мне «Ave Maria». На прощание. — Конечно, — улыбнулась Лана и вновь коснулась клавиш пианино. Слова известной арии сливались со звуками старинной мелодии и замирали в бесконечности, а Беойонд сидел, облокотившись на стол, и прощался с человеком, к которому приходил за поддержкой почти каждый день, с человеком, ценившим его, несмотря на всю холодность и странное поведение… Он смотрел на ее улыбку, на полные печали затуманенные глаза, на тонкие белые пальцы, скользившие по клавишам, и думал о том, что жизнь несправедлива, а даты смерти раздают, словно в издевку — забирая в раннем возрасте лучших из нас. Мелодия замерла, и он тихо сказал: — Я расскажу. Но это долгая история, а в кабинете нас найдет мистер Томас. Идемте к Вам? — Конечно, — кивнула Лана и направилась к выходу в коридор. Впервые В ночевал у учительницы, впервые он поведал кому-то главную тайну своей жизни, впервые он почувствовал, что груз на его плечах стал на сотую часть легче. Вот только это не отменяло того факта, что Лана должна была умереть, и это заставляло его вновь и вновь возвращаться к мысли о том, что смерти не избежать, но это слишком жестоко… А она сидела в кресле у софы и перебирала мягкие черные пряди ученика, размышляя о том, что финал жизни — это еще не конец. Потому что там, в белоснежном мареве вечного света, ее ждет нечто новое, нечто, что не позволит ей больше грустить. Никогда. Тиканье старых часов на тумбочке смеялось над ее сердцем, которое должно было совершить свой последний удар куда раньше, чем замрут стрелки часов. Темнота комнаты насмехалась над мыслями и надеждами девушки на свет. И только старая шаль нежно согревала ее, словно объятия матери, которые она почти забыла, но которые теперь отчетливо вставали в памяти, как и улыбка женщины, до самого конца дарившей ей свое тепло… Утром, выходя из комнаты, В обернулся и попросил: — Поговорите с А. Он верит в чудо, но не должен. Поговорите как можно быстрее. — Бейонд, а не лучше ли верить до самого конца? — грустно улыбнулась Лана. — Ты знаешь, что такое отсчитывать последние часы жизни родных. Неужели это лучше незнания? — Да, лучше, — кивнул В. — Потому что тогда у него не будет шока. Сам я сказать не могу: не хочу открывать тайны, ни свою, ни Вашу. А Вы скажите. Вы ведь не знаете даты, и он не будет мучиться, отсчитывая часы. Он просто будет предупрежден. Поторопитесь. Лана не успела ответить: Бёздей покинул ее комнату и быстрым шагом направился в свою спальню. Вот только говорить А о своем диагнозе девушка не хотела, а потому вернулась в комнату, забралась с ногами на кровать и призадумалась. «Открыть Анри тайну? — думала она. — А зачем? Чтобы он начал прощаться со мной задолго до финала? Или незадолго, если верить Бейонду… Но это лишит его последних приятных воспоминаний, омрачит их ожиданием грядущего. Впрочем, я могу не говорить о том, что у меня врожденный порок сердца, а операцию вовремя не провели, и потому моя жизнь скоро подойдет к финалу. Не говорить о том, что недавно у меня начались осложнения. Я могу просто попрощаться с Анри, но так, чтобы это не выглядело прощанием. Просто разговор о том, что волнует нас обоих. Пара советов, пара вопросов. Попытаюсь подбодрить его. Да, сегодня после уроков надо будет найти его и поговорить. Потому что Бейонд говорит, что времени совсем не осталось, а я просто обязана успеть…» Девушка поднялась с кровати и направилась в столовую. Всё утро В сверлил ее пристальным взглядом, а перед первым уроком подошел к ней и процедил: — Быстрее! Лана вздрогнула и поспешила за мальчиком, но ее перехватил Томас. Глупые, никому ненужные сейчас слова она пропускала мимо ушей, с отчаянием понимая, что времени у нее совсем не осталось, и мечтая лишь успеть в последний раз сказать Анри, что он всегда был, есть и будет ее младшим братом, ее рыцарем. Сердце предательски сжалось, а боль начала медленно, но уверено пронзать слабую мышцу раскаленными иглами. Девушка прижала руку к груди и, наплевав на возмущение Томаса, бросилась к классу. Урок только что закончился, и она распахнула дверь, заходя в комнату, но А уже ушел в кабинет физики. «Быстрее, быстрее, быстрее», — звенело в ее голове. «Нет. Ты не успеешь», — усмехались алые цифры над ее головой и стрелки старых часов в ее комнате. Боль? Что есть боль в сравнении с ощущением потери самого важного в жизни и чувством вины за то, что не успел попрощаться, был наивным глупцом, верил в чудо и до самого конца надеялся успеть сказать дорогому человеку «спасибо»? Что есть боль в сравнении с ощущением себя предателем, которого не смогут простить? Что есть боль в сравнении с пониманием того, что ты покидаешь родного тебе человека, оставляя его на растерзание холодного бесцветного мира, даже не дав последний совет и не попросив его быть сильным и не сдаваться?.. Девушка поспешила к соседнему кабинету, но… ноги ее подкосились, сердце пронзила резкая боль, а темнота, такая родная и такая привычная, вспыхнула белым, снежным светом. Тонкие пальцы сжали материнскую шаль. Сухие искусанные губы дрогнули в прощальной улыбке. В ушах зазвенела давящая тишина, разрываемая лишь гулким биением крови в висках. «Прости, Анри», — подумала девушка, а ее обоняния вдруг коснулся знакомый аромат, который она ни с чем бы не спутала. Аромат клубничного джема, мятных леденцов и подаренного ею «младшему брату», ее рыцарю, на Рождество шампуня… — Прости, Анри, — прошептала девушка, озвучивая наконец свои мысли, и сильнейшая боль, сдавливающая сердечную мышцу, заставила все органы чувств отключиться вслед за слухом. Темнота вновь поглотила Лану. На этот раз — навсегда… Дождь всё хлестал по окнам приюта, не прекращаясь с самого утра, мешая работать медикам, увозившим накрытое белой простыней тело двадцатишестилетней девушки, и даря детям, провожавшим карету скорой помощи, искусственные слезы, а у многих смывая настоящие. Один лишь В был внешне спокоен и беспристрастен, ведь даже L не мог не сжимать кулаки из-за острого чувства потери и несправедливости глупой игры под названием «Жизнь». Почему лучших из нас она забирает так рано? Почему помогает выживать убийцам, лгунам и мошенникам? Почему дает надежду, а затем отбирает ее, показывая волчий оскал и взгляд, полный безразличия? Почему человеку дано лишь быть рабом собственной судьбы, не умея менять решения Мойр и богов смерти? Почему?.. Ответов L Лоулиетт не знал. Но знал, что он не смирится с этими вопросами и положит собственную жизнь на то, чтобы продлевать жизни тем, кого судьба решит забрать руками убийц. А потому он сжимал кулаки в безмолвной ярости и провожал взглядом белую машину с алым крестом, сочетавшую самый любимый и самый ненавистный цвета девушки, чье тело покоилось в ее салоне. Алый и белый, огонь и снег, ненависть и любовь вновь сливались вместе, рождая покой. Вечный покой смерти… В же размышлял о том, что Лана не послушала его совета. Предпочла разговор с Томасом прощанию с А. Он начинал сомневаться в том, поверила ли учительница его словам о глазах богов смерти, ведь он считал, что любой человек должен был тут же идти прощаться с дорогими ему людьми, если бы услышал пророчество о собственной скорой смерти, в которое поверил бы. Всё чаще в его голове всплывали слова «ложь», «предательство» и «притворство», всё больше он чувствовал, что на месте тепла и доверия к умершей буйным алым цветом расцветает злость, раздражение и ярость. Вот только внешне мальчик оставался холодным и беспристрастным, потому что злость скрыть за маской куда проще, чем искренние слезы утраты. А вот Анри не скрывал ничего. Он пустым взглядом смотрел вслед удалявшейся машине, и по щекам его текли горькие слезы потери, одиночества, боли и непонимания. Руки безвольными плетьми висели вдоль тела, а на дрожащих губах почему-то ощущался легкий привкус французского хлеба, словно только вчера Лана назвала его младшим братом и купила в подарок свой любимый батон… Глупое, ненужное никому уже воспоминание. Ведь одна из двух людей, помнивших это событие, умерла физически, а второй умер в душе. И слезы его, смешиваясь с дождем, оплакивали не только ее, но и его самого… Все уже разошлись по своим комнатам, и лишь А оставался стоять под дождем, и сколько ни пытались учителя отвести его под крышу, мальчик не сдвинулся с места. Но как только дождь закончился, и темноту вечера окутала тишина, мальчик грустно улыбнулся и сам, без чужих уговоров, направился к приюту. Он решил, что попытается бороться и дальше. Просто в память о той, кого любил как родную сестру. Ведь ни разу в его мыслях не проскользнуло слово «предательство», которого Лана так боялась, и лишь боль от утраты и невозможности попрощаться сжигали его сердце, смешиваясь в душе с воспоминаниями о том, что последнее «прости» она подарила именно ему. Она искала его, Анри знал это наверняка. Не благодаря ненужной сейчас логике, а благодаря интуиции, которой он верил куда больше… А потому он хотел быть сильным. Просто ради того, чтобы показать Лане, смотревшей на него с небес, что он не сдастся, как не сдавалась она. Что он всегда будет тем, кого она сможет назвать рыцарем… Вот только жизнь не всегда дает нам шанс претворить мечты в реальность. Давление на учеников Дома Вамми усилилось. Учителя попытались вытравить из них излишнюю чувствительность, которую те проявили, потеряв единственного человека, видевшего в них людей, а не роботов. Больше всего давление это легло на А. Просто потому, что он должен был стать наследником L, просто потому, что он был наиболее эмоционален, просто потому, что его не смогли увести из-под дождя, и он проявил неповиновение… Ад показал свое настоящее пламя, а Люцифер его — свой настоящий оскал. Люди — серая масса, пыль для тех, кто стремится к идеалу, сравнивая чужие жизни с землей. Так зачем считаться с их чувствами и душой? Ведь она не важна. Важен лишь их разум. Разум, который должен приносить пользу. Вот только пользу кому — людям или амбициозному изобретателю, возомнившему себя Богом?.. Через месяц, в конце октября, Бейонд поговорил с другом, но не увидел в нем никаких изменений со дня смерти Ланы: Анри был всё так же замкнут, отвечал односложно и был погружен в свои книги. Он явно не собирался кончать жизнь самоубийством, и В сделал вывод, что А погибнет от несчастного случая или болезни. Решив весь день провести с товарищем, Бейонд вынужден был изменить планы из-за того, что Томас дал ему отдельное задание и оставил в кабинете, а Анри… Он всего лишь решил прогуляться. Всего лишь подобрал бродячего котенка с раненой лапкой. Всего лишь встретил мистера Томаса. Всего лишь вынужден был отнести котенка за пределы приюта — на снег, холод и верную смерть, потому что в приюте для роботов чувствам, состраданию и бродячим кошкам места не было. А затем Анри всего лишь подумал, что проиграл, потому что не смог стать таким же сильным, как Лана, не сумел смириться с темнотой своей жизни, как она, не справился с болью, что душила и застилала глаза, болью потери, одиночества и неверия в то, что появится кто-то еще, кто сможет принять его таким, какой он есть. Бейонд? А что Бейонд? Он не привык проявлять эмоции, и Анри не видел, насколько нужен другу. А потому он поднялся на колокольню, написал на блокноте всего одну строчку, положил блокнот в карман джинсов и посмотрел в закатное небо. Алые сполохи усмирял белый снег. Ветер играл черными волосами Анри, как жизнь играла им самим. Тонкие пальцы сжимались в кулаки, в одном из которых была зажата самая важная для мальчика вещь. А сухие, полные боли и одиночества глаза искали в алеющих небесах синеву омутов, всегда даривших ему понимание, заботу и тепло, так необходимое ему этой снежной, серой, тоскливой осенью. Он вздрогнул, словно найдя их, и прошептал: — Я хочу, чтобы пошел дождь. Но идет снег. Почему ничто не бывает так, как мы хотим, даже в последний миг?.. Шаг. Боль. Темнота. В кармане Анри, чьей литерой была первая буква алфавита, нашли предсмертную записку со словами: «Прости. Я оказался слабаком, трусом и предателем. Но я всего лишь понял, что такая жизнь не имеет смысла, а боль от моей потери не станет чрезмерной ни для кого из живущих. Ведь я не она. Я просто жалкий, чрезмерно эмоциональный трус…» Мало кто понял, кому была адресована записка, и только Бейонд осознал весь смысл этих простых слов, потому что помнил их разговор у церкви Темпли. А еще Бейонд Бёздей впервые в жизни почувствовал сжигающую дотла злость, ярость и ненависть, а руки его непроизвольно сжались в кулаки. «Это ее вина, ее вина, ее вина», — набатом звенело у него в голове. Просто потому, что когда эмоции берут верх, разум отказывается строить логические цепочки. Он просто подбрасывает самую удобную рвущейся на части душе мысль и превращает ее в иллюзию правды. Вскоре тело А подняли, и из его ладони выпало то, что он всё это время крепко сжимал еще не успевшими застыть тонкими бледными пальцами. Крошечная фотография для медальона, фотография учительницы, которую они с В сумели сделать в той поездке незаметно от Ланы, уговорив одного из прохожих сфотографировать ее на мобильный телефон, перекинуть фотографию через блютус мистеру Клаусу, уговорить учителя истории принять фото на мобильный, применив небольшой шантаж, а затем и распечатать его. В умел добиваться своего, А умел находить подход к людям. Они были идеальной командой, вот только написав последние строки Бейонду, Анри отправился к ней. К той, кто дарил ему тепло и нежность. И сердце Бейонда Бёздея, бьющееся до ужаса быстро, вдруг замерло, а затем начало биться ровно и размеренно. Отрешенно. Он понял, что ему, живому, предпочли ее, мертвую. Ему, остававшемуся рядом до последнего и просившему Томаса приглядеть за Анри, предпочли ее, ту, что не захотела попрощаться с ребенком, которого назвала однажды младшим братом. Однако злость исчезла, оставив лишь выжженную пустыню опустошения, безысходности и мертвенного покоя. А еще тупую, ноющую боль в груди, которая стала вечным фоном ало-черной жизни Бейонда Бёздея. Ведь мертвые души не чувствуют ничего, кроме монотонной серой боли, медленно и неотвратимо, как болото, погружающей их во мрак. «Всё должно измениться, — спокойно и отстраненно подумал В. — Я просто изменю эту систему. Придумаю способ, и больше никто не умрет из-за ощущения ненужности и давления со стороны учителей. Я изменю этот приют. Я изменю отношение к ученикам. Что бы ни пришлось для этого сделать и чем бы ни пришлось пожертвовать. Хоть самой моей жизнью, потому что она всё равно подойдет к финалу, так почему бы не сделать его полезным? А еще красивым. Алым, как мои глаза, как кровь А, как закат, что забрал его. А еще как ее губы и ее предательство. Я нашел цель своей жизни. Теперь эти люди, все они, мои враги. И в первую очередь — Квиллиш Вамми, Роджер Рувье и ты, L Лоулиетт. Сыграем партию, из которой я выйду победителем». Бейонд развернулся, не обращая внимания на истерику Тьери и ужас, смешанный с раздражением в глазах преподавателей, и, ни слова не говоря, вернулся в приют, а L незаметно, втайне от учителей, подобрал фотографию Ланы, поднялся на ненавистную колокольню и, глядя в ночь, тихо сказал: — Знаешь, я не понимал. Теперь понял. Ты давала нам не только семью, понимание и любовь. Ты давала нам надежду на то, что мы сможем изменить собственные жизни. Только свою ты изменить не смогла, а потому мы решили, что и мы свои не изменим. Ты проиграла, и мы проиграли вместе с тобой. Но ты победила саму себя, сражаясь до самого конца и пытаясь найти А до последнего вздоха. И потому я понял, что до последнего вздоха буду искать то, что важнее всего для меня. Справедливость. Мальчик убрал крошечное фото в карман, ссутулился и отправился вниз. Через три дня ему исполнилось десять, и он принял предложение, от которого отказывался в течение года — начать карьеру детектива, раскрывая сложнейшие дела по всему миру. Снег сковал поля вокруг приюта безразличной белой стеной, укутывая Дом Вамми холодной белой шалью, а L Лоулиетт навсегда покинул его стены, чтобы достичь своей цели. Чтобы умереть за справедливость.

***

Зажигая огонь, который должен был забрать его жизнь, Бейонд Бёздей думал о том, что еще шаг, и цель будет достигнута. Новое поколение детишек Дома Вамми будет спасено, Анри отомщен, руководство приюта наказано. Он думал о том, что выполнил собственную установку не убивать тех, кто должен был еще жить, и стал лишь посланником смерти, не более. Думал о словах женщины, которую возненавидел после смерти А, которой доверился, но которая обманула его ожидания — словах о том, что в любой ситуации надо верить в то, что всё можно изменить, исправить и найти выход. Он думал, что она была не права, потому что у L выхода не останется, и он проиграет вместе с руководством Дома Вамми, но… один процент на неожиданности L оставлял не зря. Мисора Наоми спасла Бейонда из пламени костра, и он три года провел прикованным к больничной койке калифорнийской тюрьмы. И в день своей смерти он подумал о том, что всё же выход, бывает, находится совершенно неожиданно, а потому надо до конца верить, что он всё же существует, как верил он в то, что скоро всё закончится и боги смерти наконец заберут его душу из никому ненужного, покрытого ожогами тела. Заберут туда, в вечность. К другу. К Анри. К человеку, которому он хотел сказать, что всегда ценил его и просто не умел это выражать… И из-за этого неумения не сумел удержать его на земле. Ведь порой свою вину люди осознают слишком поздно, но это всё же лучше, чем умереть со слепой верой в собственную непогрешимость, верно?..

***

L Лоулиетт, стоя под струями ледяного дождя на крыше высотки и вслушиваясь в иллюзорный звон колоколов, думал о том, что его час настал, потому что колокола всегда означали конец. Не только чего-то приятного, но и чего-то болезненного, такого, как жизнь Анри и сомнения самого L в том, какой должна быть его жизнь, его цель и его конец. И слушая многоголосые перезвоны колоколов старой колокольни Дома Вамми, оставшейся далеко, в Англии, у стен приюта, он, стоя на крыше японского небоскреба, думал о том, что его смерть разоблачит самого жестокого, коварного и беспринципного преступника столетия, а еще, что он до последнего мига будет смотреть ему в глаза. Просто потому, что это и было его целью — вывести убийцу на чистую воду. Неважно, каким будет финал, и кто в итоге одержит верх. Главное, что L Лоулиетт будет биться до конца. Так же, как и она, та, кого он считал единственным человеком в мире, понимавшем его. Неидеальным, полным слабостей и противоречий, но всё же безумно сильным и тонко чувствующим человеком. А стоя под холодными каплями проливного дождя, как в день, когда умерла она, L понял наконец, чего ему не хватало в жизни до ее появления в ней и после ее смерти. Тепла, понимания, а самое главное — чувств. Того, чего не могли дать ему ни Квиллиш Вамми, ставший его помощником, ни его ассистенты, ни те, кто верил в ту же справедливость, что и он сам, но считали его просто чудаковатым роботом без эмоций и чувств. А ведь они были, чувства эти, и они не являлись «особым видом эмоциональных переживаний, носящих отчетливо выраженный предметный характер и отличающихся сравнительной устойчивостью». Это было учащенное сердцебиение, боль и радость, тоска и желание выйти на крышу высотки и подставить лицо прохладным дождевым каплям… Но он не позволял себе этого и лишь в последний день своей жизни, слушая переливы старых колоколов, решил, что на финишной черте можно забыть о правилах Домма Вамми и улыбаться своим воспоминаниями, подставляя разгоряченные щеки ледяным каплям дождя. Просто L Лоулиетт понимал, что потратил время, проведенное с человеком, который ценил его, зря, и не хотел так же бессмысленно прожить последний день своей жизни, упуская из него то немногое, что всё же было ему дорого: дождь, серое небо и улыбку, которую он не показывал никому и ничему кроме крошечной старой фотографии, заламинированной и хранившейся в небольшом медном медальоне, который он никогда не снимал с шеи. А еще L Лоулиетт верил, что там, за чертой, встретит девушку с белыми зрачками и сможет наконец сказать ей, что «Ave Maria» в ее исполнении, непрофессиональном и не самом технически верном, всё же была лучшей арией, что он слышал в жизни. Просто потому, что пели ее для него, вкладывая всю душу и все свои чувства, адресованные именно ему. А он так хотел быть кому-то нужным…

***

Англия — страна снега, консерватизма и новейших технологий. Страна законов, которые не понимают во многих странах мира, и старинных замков. Это страна контрастов, в которой росли три гениальных ребенка, связанные верой в одну девушку. А умер, глядя на снег. В навсегда погрузился во тьму слепоты, глядя на огонь, охватывавший всё его тело, и закончил жизнь в бинтах, не спасающих от ноющей боли в ожогах. L подарил последние часы своей жизни дождю. Лана, девушка объединявшая троих таких разных гениев, лишилась жизни своей души в снег, зрения — в огне, и жизни физического тела — в дождь. Она была связующим звеном между гениальными детьми и оставалась им, несмотря на изменившееся отношение двоих из них. А еще она была тем самым консервативным пунктом их жизни с ноткой новизны, подарившим им веру в то, что они смогут остаться самими собой, даже если изменят мир вокруг. Лана была для гениев чем-то неясным, но таким близким, что становилось одновременно и страшно, и тепло на душе, и они не могли не вспомнить ее в последние мгновения своей жизни, неважно, были эти воспоминания хорошими или плохими. Просто потому, что, несмотря на нововведения жизни, суть души изменить невозможно. А ведь гении росли в стране консерватизма и знали, что, несмотря на изменение мнения, чувства изменить невозможно — они были, есть и будут, надо лишь научиться понимать их и принимать. Как от других, так и от самого себя. И тогда снег растает, дождь прекратится, а бушующее пламя пожара превратится в мирно тлеющий огонек костра. И для этого нужно только одно. Желание не быть одиноким…