После шоу

      До интервью осталось каких-нибудь сорок минут, а я уже весь извёлся. Мы очень редко приходим на подобные шоу, где надо обстоятельно и долго рассказывать о себе, и теперь я не знаю что мне лучше делать: всё время молчать или всё же пытаться вставить свои десять франков в бурный поток речи Тома. В любом случае, лицо моё скрыто под тёмным стеклом, а это значит, что я в относительной безопасности. Хотя, конечно, меня бы устроило остаться на время съёмок в этой маленькой гримёрной с одним небольшим окном, зачем-то закрытым решёткой снаружи. Наверное кто-то был более нервный, чем я, и пытался решить свою проблему радикальным способом.       А Тому всё ни по чём: сидит напротив меня, закинув ногу на ногу и мучает цветок, который ему только что вручила поклонница из местных статистов. Он общипывает алые лепестки, и те, кружась, опускаются на пол, на его блестящий пиджак и на его чёрные брюки. От того, с каким звуком они отрываются от серединки, мне самому почти больно. Хотя как может быть больно роботу?       — Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я его немного дрогнувшим голосом.       Он отрывает ещё пару лепестков и поднимает ко мне «лицо».       — Гадаю.       Я хмыкаю. Мне кажется это смешным, пока я не вспоминаю, что он ради этого загубил совершенное в своей симметричности создание.       — Он всё равно завял бы, — словно читая мои мысли, отвечает Том.       — Ну раз так…       Я смиряюсь с этой успокоительной мыслью и закрываю глаза. Тело моё напрягается всё сильнее, ещё немного — и в голове у меня коротнёт. Кто бы мог подумать, что роботы такие эмоциональные.       — Может выпьешь?       — О чём ты?       «Роботы не употребляют», — хочу я добавить, но, опасаясь сарказма, не делаю этого.       — На тебя жалко смотреть, — я по голосу чувствую, что он надо мной издевается.       Внезапно это меня заводит. Вот уж не ожидал! Хочется перевести тему.       — На что хоть гадаешь?       Он останавливается, держа лепесток в пальцах, презрительно стряхивает его и отвечает:       — На то, что я с тобой сделаю после шоу.       Да за что же такое наказание, всемогущий Ом?! Пошли мне хотя бы немного твоей дивной силы, чтобы этот наглец хоть иногда переставал вести себя так, будто я ему принадлежу со всеми транзисторами!       — Много вариантов? — сделать скучающий голос не так то просто.       — Хм. Есть из чего выбирать, — я слышу, как он усмехается, и меня начинает потряхивать.       Ему есть из чего выбирать! Вы подумайте! А у меня будет из чего выбирать? Хотя мне самому уже стало смешно от этих метаний. Когда я уже признаюсь себе, что жить без него не могу? И что словом своим или взглядом он может меня вознести до небес или разбить о землю.       — Слишком много фантазии для меня одного.       — Не прибедняйся.       Я крепко сжимаю зубы, чтоб не сказать ему что-нибудь едкое. К тому же подобные разговоры не отвлекают от предвкушения интервью, а только его подстёгивают. Я встаю, приподнимаю шлем одной рукой, другой достаю из куртки, висящей здесь же на вешалке, пачку сигарет.       — Давай, ты не будешь?       — Давай без давай?       — Я пытаюсь бросить.       Я начинаю смеяться от того, что вспоминаю сколько раз он мне уже это говорил.       — Пять лет, — продолжаю я его фразу, чиркая зажигалкой, и судорожно затягиваюсь. — Или что-то около того, — добавляю, выпустив облако дыма. Сизое марево медленно поднимается к потолку, где его постепенно засасывает в вентиляцию.       Мы молчим. Он продолжает терзать серединку, срывая самые мелкие лепестки, но почему-то оставив один побольше с самого боку, а я с наслаждением отравляю свой организм. Кажется время замерло, и мы в нём застыли, как голограммы. Закончив с одной сигаретой, я поджигаю вторую. Интересно всё же, когда люди вымрут, будем ли мы, роботы, править миром?..       — Слышал, курение приводит к импотенции? — нарушает тишину Том, когда я уже почти справился со второй сигаретой.       Я поднимаюсь вальяжно со стула, тушу окурок в пепельнице.       — На твой век хватит, — пытаюсь я отшутиться, выдыхаю последний раз и опускаю шлем на лицо.       Том подходит ко мне со спины и неожиданно обнимает одной рукой сзади. Он проводит пальцами по моему горлу, заставляя снова дрожать, потом по вороту, слегка распускает узел галстука, хватается за него, двусмысленно скользит вниз, сжимая в кулаке, и натягивает за кончик, как струну на басу.       — Посмотри, — говорит он так тихо, что почти шепчет, и суёт мне под нос ободранную серединку цветка, из которого всё же торчит один лепесток, тот самый, что сбоку. — Угадай, что осталось?       Он мой змей искуситель, ради него я готов на всё.       — Даже думать не хочу.       Следуя за его рукой, я разворачиваюсь, и он отпускает мой галстук. Вижу его глаза через стекло шлема. Между нами почти искрит. Хочу целовать его, хочу отдаться ему, сгореть изнутри от этого напряжения. Я не в силах больше терпеть.       Чёртов стук в дверь заставляет меня подпрыгнуть от неожиданности. В щель приоткрытой двери просовывается лохматая голова помощницы режиссёра:       — Пять минут до выхода! — и исчезает.       Что за манера?! А если бы мы уже начали?       Дверь закрывается, а я продолжаю кипеть от негодования.       — Не расстраивайся, — говорит мне Том тихо, нежно, будто мурлычет. — Я после шоу тебе расскажу.