Все предельно

"Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесёт в море береговой Утёс, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит замок твой или друга твоего; смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе." *** У Джесси кризис веры, кризис четверти жизни, черт знает, что еще. То, что ему пришлось пережить, навсегда изломало его, распотрошило и без того уязвимое нутро - ему еще нет и тридцати, но когда Уолт смотрит на него, ему кажется, что внутри он уже весь седой, насквозь старый, как будто со времени их знакомства тот успел обветшать лет на сорок. Только глаза остались прежними - живыми, вечно цепляющимися за что-то. Не то его, с детства мутные и прищуренные - никакие. Все что угодно может измениться в человеке: лицо исчертят глубокие впадины и морщины, уголки губ опустятся, волосы выпадут или станут седыми, белыми и редкими, но только не глаза - что-то, с чем мы рождаемся, навсегда остается там - в самой глубине зрачка. И почему-то именно теперь, глядя в эти голубые, до знакомого измученные глаза, Уолт уже не ощущает себя таким старым и конченным. Как будто, наконец, с полугодовалой форой, они все-таки смогли сравнять счет. – Давай, ты же хочешь этого. – Нет, вы скажите! Скажите, что сами хотите. Ну же! Говорите, или ничего не будет! – Я хочу. Джесси кричит, и собственный крик закладывает ему уши, даже не затормозив, он выкручивает руль и едет обратно – к Хайзенбергу. Летит на полной скорости в свой персональный ад, в свою сломанную клетку. Он не смог убить его, но и оставить его там одного - подыхать, истекая собственной кровью, - он тоже не может. – Сука! *** Когда Уолтер приходит в себя, первое, что он чувствует – боль. Снова боль. Не такая сильная, но все же весьма ощутимая, настоящая. Она приводит к пониманию, что он все еще жив. Нарывает где-то в правом боку. Там, где он был – боли не было, было легко и совсем не страшно. Он чувствует, как что-то холодное и острое заходит под кожу, раздвигая плоть в стороны, как рыхлую сырую землю. Через секунду слышится звонкий лязгающий звук – падающий в медицинскую бадью осколок пули, он повторяется еще раз пять-шесть. В нос бьет запах крови и намокших бинтов, где-то совсем рядом, на другом уровне, пахнет пеной для бритья и сигаретами. Слышно, как бежит вода. Наконец Уолт решает открыть глаза. Сфокусироваться без очков выходит не сразу, в комнате тускло. Над ним висит, покачиваясь и грозясь в любую минуту сорваться, насмерть придавив своей тяжестью, низкий пожелтевший от времени и сигаретного дыма потолок. Уолт хочет подняться, но тело едва слушается, и он остается лежать неподвижно. Он опускает глаза и из-за всех сил прищуривается, стараясь разглядеть в этом полумраке знакомый силуэт. Уолт узнает эту спину, светлый затылок, худые узкие плечи. Джесси. Он стоит к нему спиной и бреется, задрав голову верх. Изо рта у него торчит сигарета – истлевшая до половины, она, не под стать его новым, выверенным движениям, нервно дергается. Проглатывая дым, кадык подскакивает верх и тут же, на выдохе, падает вниз – не удержавшись на краю, пепел срывается и пикирует на пол, падая к его босым ногам. В небольшом, забрызганном мыльными разводами зеркале, криво висящем над раковиной, Уолт успевает перехватить его взгляд. Что-то за секунду мелькает в нем, но рука все так же ровно, не отклоняясь от маршрута, ползет вверх по щеке, захватывая по пути пену, смешанную с многодневной светлой щетиной. Уолту или мерещится, или Джесси на самом деле ему кивнул, как тогда, стоя возле машины, когда он был уверен, что они прощаются, теперь уже навсегда. Уолт моргает, хочет сказать что-то, позвать по имени, но из горла вылетает только какой-то одинокий хрип. – Поздравляю, мистер Уайт, вы очнулись. – Произнесено это было с сильным мексиканским акцентом. Уолт лениво размышляет об антисанитарии и нелегальном медицинском обслуживании, все еще смутно понимая, с чем именно его поздравляют. – Сейчас я вколю вам еще немного обезболивающего и начну зашивать. Постарайтесь не шевелиться. Игла без сопротивления входит под кожу, вгоняя в кровь пару кубиков прохлады и облегчения, делая его измученное тело еще более ватным и тяжелым. Ноги немеют, и Уолт чувствует себя большой намокшей куклой, набитой ватой, огромным китом, выбросившимся на берег. Он снова опускает глаза, смотрит, как руки в прозрачных латексных перчатках, заляпанных кровью, его кровью, методично и уверенно орудуют толстой иглой, будто вместо человеческой кожи они сшивают плотный кусок неподатливой ткани. Мистер Уайт закрывает глаза, веки медленно наливаются тяжестью, а мысли путаются, лениво блуждая вокруг бесконечных вопросов, закономерно остающихся без ответа. "Почему он так поступил? Зачем вернулся? Зачем спас, а теперь выхаживает, для чего? Почему не может просто отпустить? Глупый, глупый Джесси". Под эти мысли Уолтер проваливается в вязкий, туманный сон, радушно раскрывший для него свои обманчиво мягкие объятия. *** Когда Уолт просыпается – вокруг снова темно, только голубые тени от телевизора мигают и скользят по стенам. Сколько же он проспал? – наверное, очень долго. Рядом, на придвинутом к кровати кресле, свернувшись и поджав под себя ноги, спит Джесси. Мистер Уайт поворачивает голову в его сторону, смотрит, как во сне у того мелко дрожат ресницы; в одной руке повис пульт, готовый в любую минуту выскользнуть из тонких, сбитых у костяшек, пальцев, в другой – догоревшая до самого фильтра сигарета. Без бороды его лицо выглядит каким-то голым, еще более заостренным, чем раньше, а скулы кажутся такими опасно острыми, что возникает невольный страх, что сейчас они прорвут собой тонкую кожу и выступят наружу, обнажая блестящие белые кости. Что-то внутри замыкает, когда Джесси ворочается во сне, шевелит губами, будто собирается что-то сказать, затем морщит нос и открывает глаза. Он смотрит, просто смотрит – долго и спокойно, как будто уже тысячу раз просыпался вот так, рядом с ним, в одной комнате. – С возвращением, мистер Уайт. – После сна его голос звучит хрипло и приглушенно. Джесси вытягивает ноги, с хрустом потягивается, прогибаясь в пояснице. Уолт не отвечает, не знает что сказать. Спасибо? Вряд ли. Пинкман моргает несколько раз, сгоняя с лица остатки сна, кидает окурок в стакан с остывшим кофе и чешет затылок. – Может тебе, ну, это, воды или еще чего? Уолт кивает. Опираясь на подлокотники, Джесси поднимается с кресла, шаркая по полу завернутым за пятки штанинами, он лениво бредет к холодильнику. Открывает дверцу и какое-то время стоит, нагнувшись, будто разглядел там что-то крайне удивительное, будто собирается нырнуть туда с головой. Уолт вспоминает, как Младший тоже имел точно такую же дурацкую привычку – открыть холодильник, посмотреть и закрыть, словно бы что-то могло появиться там из ниоткуда. Наконец он берет минералку и, толкнув дверцу ногой, медленно плетется обратно к кровати. Он откручивает пробку – яростно зашипев, пузырьки поднимаются к горлышку и чуть ли ни выплескиваются ему на футболку. Джесси протягивает открытую бутылку Уолту, он тянется, чувствуя невероятную слабость, рука трясется и ложится поверх руки Джесси, по-живому теплая, она оставляет запотевшие следы на поверхности, и Уолту кажется, что в этот момент перед его глазами тоже встает какая-то непроницаемая мутная пелена, размывая знакомые черты, делая все фантастически нереальным. Это наваждение продолжается ровно секунду, пока Джесси неожиданно резко не отдергивает руку – потеряв опору, бутылка летит на пол, заливая ковер минералкой, возвращая Уолта обратно в реальность. – Черт, прости. Сейчас принесу еще, только вытру тут. – Джесси начинает нелепо суетиться, тянется к изголовью его кровати, и Уолт видит, как задирается его футболка, обнажая полоску светлой кожи, острые косточки и дорожку волос, уходящих под пояс джинс. За эту секунду Уолт успевает почувствовать его запах – теплый, слегка терпкий – пахнет потом, сигаретами и мятным шампунем. Уолт глубоко вдыхает его, стараясь хотя бы ненадолго задержать дыхание – растягивая, запоминая момент. Джесси берет полотенце и кидает его на пол, возит им по ковру, затем забивает и идет обратно к холодильнику. – Вот. – На этот раз он помогает Уолту приподняться и поит его из своих рук. Напившись, Уолт кашляет. – Спасибо. – Ему и правда невыносимо хотелось пить, прям как тогда, в пустыне, когда они встряли там на четыре дня и чуть не подохли от обезвоживания и отчаяния. – Да не за что, вы как вообще, живы? – Нет, – зачем-то врет Уолт, усмехается, но в боку тут же стреляет, и он морщится от боли. Джесси смотрит на него, сдвинув брови, но затем кивает, берет с дивана куртку и идет к двери, оборачиваясь на ходу, он произносит. – Ну и славно. Через пару дней двигаем. – Куда? – Пылесосы чинить, блин. Сваливать надо, мистер Уайт, и как можно скорее, вас по всему городу ищут, да и меня, по ходу, тоже. Посмотрите новости, вдохновитесь. – Оставь меня. -Пфф, - едва не прыснув, он закатывает глаза и качает головой, - и из каких только стремных фильмов вы набрались всего этого дерьма? – Не дождавшись ответа, Джесси кладет руку на дверную ручку и снова бросает беглый взгляд на мистера Уайта, закусывает изнутри щеку и кивает. – Я уже обо всем договорился, так что… - он хочет добавить что-то еще, мнется, переступая с ноги на ногу, но потом плюет, дергает ручку и, уже выйдя в коридор, добавляет. – Отдыхайте, короче. Дверь хлопает и, несмотря на боль, Уолта пробирает ненормальный нервный смех. Джесси стоит с другой стороны двери, прислонившись лбом к криво прибитой табличке с номером шесть, он едва слышно шепчет: – Псих. Мы оба. Чертовы психи. *** Утро начинается с запаха жареного лука и яичницы. Джесси возится у плиты, звук кипящего масла раздается на весь номер оглушительной автоматной очередью, заглушая монотонный голос диктора новостей, заставляя Уолта проснуться. Как всегда его настигает невыносимый приступ кашля, он надрывается, изо всех сил стараясь справиться с ним, но безуспешно. Джесси оборачивается, хмурит брови и уже хочет подойти, но останавливается на полпути, замирает с нелепо поднятой верх кухонной лопаткой. Уолт протягивает в его сторону руку – не надо. – Сейчас пройдет. Джесси неуверенно кивает и подходит к раковине, чтобы налить ему воды. Он ставит стакан на тумбочку и уже хочет вернуться к готовке, как вдруг мистер Уайт неожиданно крепко хватает его за запястье. – Зачем? – Зачем что? – Не прикидывайся, что не понял. Зачем ты вернулся за мной, зачем спас? Джесси смотрит исподлобья и скалится, взгляд – заточенный и неподвижный, как у собаки, которую слишком часто били и которая уже отвыкла ждать чего-то доброго на свой счет, все, что она умеет – нападать в ответ. Он выдергивает руку и потирает запястье. – Я больше не обязан тебе отчитываться. Ты жив, вот и радуйся. Джесси разворачивается, чтобы уйти, закончить этот бессмысленный диалог, но Уолт внезапно взрывается, его голос сочится ядом. – А знаешь, кажется, я понял твой коварный план. Ты хочешь, чтобы я умер от чувства вины перед тобой. Так? Я прав? Ну, скажи?! – Ты сошел с ума? – Джесси смотрит совершенно бесцветно, затем поднимает лопатку и крутит ей возле виска - или что, рак уже добрался до мозга? Может, еще скажешь, что тебе стыдно или, еще лучше, совесть внезапно проснулась? Уолт закрывает глаза и откидывается на подушки, тяжело вздохнув, он снова спрашивает. – Зачем ты меня спас? Я умираю, Джесси, у меня... – Рецидив, ага, а я типа в курсе, слышал, как они обсуждали возможные способы облегчить вашу участь. – Тогда зачем? Ответь мне, зачем? – Я не знаю, не знаю, блин! – Джесси кричит и со злостью зашвыривает лопатку в сторону мойки. Она влетает в стену и, срикошетив от нее, падает на пол. – Я не пойму, че ты вообще хочешь от меня услышать? Даже сейчас ты все еще пытаешься меня в чем-то обвинить, несешь чушь про какие-то там коварные замыслы, епт! Я не ты, Уолт. Ясно тебе?! Не ты! В конце у него сбивается дыхание. Тяжело дыша, Джесси начинает быстро и часто моргать, в кровь закусывая нижнюю губу. Уолт знает, что должно произойти дальше, он слишком хорошо помнит эти первые признаки подступающих к глазам слез, как часто он видел их на его изломленном горем лице – почти всегда именно он был причиной. Уолт не хочет, чтобы Джесси снова плакал из-за него. Только не сейчас. – Успокойся, Джесси, прости, я... Джесси трет глаза и сглатывает горячий, беспощадно подступающий к горлу ком. – Неважно. В номере начинает вонять чем-то горелым, Джесси раздраженно поднимает с пола лопатку и возвращается к плите, но потом вновь отбрасывает ее. Отключает плиту и выкидывает подгоревший омлет в мусорное ведро. – Нет, это важно. Послушай. Я делал все ради... – Ради семьи, ага, знаю. Тысячу раз уже, блядь, слышал. Может, уже смените пластинку, а? – Нет, ты не знаешь, я делал это ради нас. Сковородка выпадает из его рук, не веря в то, что он только что услышал, он недоверчиво смотрит на Уолта и медленно поднимается во весь рост. – Мне нравилось то, чем мы занимались, нравилось быть Хайзенбергом, нравилось варить мет, варить его с тобой, именно с тобой, потому что я… - его голос начинает дрожать, говорить становится сложнее – просто я... Джесси качает головой, умоляюще смотрит на Уолта, в каком-то наивно-детском жесте он затыкает уши, и Уолтер видит, как его глаза мгновенно намокают. – Не надо, пожалуйста, замолчи. – Джесси, я... – Твою мать, заткнись! Хватит! Он хватает куртку и вылетает из номера. Дверь хлопает с такой силой, что, кажется, сейчас сорвется с петель. Этот звук отдает в груди какой-то совершенно новой, не похожей на рак, болью. Почему-то Уолт уверен, что теперь Джесси уже не вернется, но, когда через пару часов ключ снова скрипит в замке, он облегченно выдыхает, понимая, что все это время ждал только этого. *** – Помните, вы как-то сказали мне, что секреты создают барьеры между людьми, так вот, я понял, что между нами еще не все сказано. Уолт плохо понимает, что это значит. Он уверен, что сказано уже достаточно. Там, в пустыне, среди этих песков, выгоревшей сухой травы и пыльных кактусов – в том самом месте, где они сварили свою первую партию – Джесси стоял на коленях, глядя в бескрайнее, до рези в глазах ясное небо, и умолял не нажимать на курок, кажется, даже плакал. И Уолтеру не было жаль. По крайней мере тогда. Без каких-либо внутренних содроганий он хладнокровно передал права на его жизнь в руки Джека и его банды. Тогда он и поставил для себя окончательную жирную точку в его истории под названием "Джесси Пинкман – слабоумие и предательство", мысленно попрощавшись со своим напарником раз и навсегда. Весь следующий год он старался не думать о правильности своего поступка, отгоняя от себя лишние воспоминания, как противную назойливую муху, слишком ловкую, прихлопнуть которую было не так-то просто. Но когда Уолт узнал, что синий мет еще в ходу, что-то шевельнулось в нем, настойчиво закопошилось под ребрами, тогда он почувствовал, как одним резким толчком застоявшийся воздух выходит наружу: он снова дышал, и это было прекрасно. *** – Аляска, мистер Уайт, что скажете? Джесси настаивает на Аляске. Уолту неясно, почему парня так тянет именно туда. Уолт не выносит морозов, он с тоской вспоминает те полгода, долгие зимние ночи, проведенные в Нью-Гемпшире – худшее время в его жизни. Полнейшая изоляция, одиночество и пробирающий до костей холод – вот и все его воспоминания о тех днях. И все же он не возражает и даже не пытается хоть как-то оспорить решение Пинкмана. Его охватывает какая-то темная, съедающая изнутри апатия, он чувствует себя смертельно уставшим – нет ни сил, ни малейшего желания хоть как-то повлиять не происходящее. Он ощущает себя человеком, обреченным на вечное скитание среди смертных, когда всех, кого он когда-либо помнил, знал и любил, уже не стало, а он почему-то все еще жив, и все его воспоминания, как проклятие, тоже – неразрывно, навсегда вместе с ним. – Скажу, что мне нет абсолютно никакой разницы, где протянуть ноги. *** Швы еще не успевают срастись, когда Джесси звонит по знакомому номеру и заказывает ремонт для двух очень старых пылесосов. Через два часа они уже стоят на переезде, ожидая, когда в любую минуту за ними приедет красный микроавтобус и увезет куда-то в неизвестном направлении – далеко, подальше отсюда. Пошатываясь и тяжело дыша, Уолтер повисает на плече Пинкмана, в боку неприятно пульсирует и ему кажется, что шов сейчас разойдется и он растеряет по дороге все свои внутренности. Прошел ровно час, а они еще здесь – перспективы становятся все более туманными. От полуденной жары и шума голова начинает гудеть еще сильнее. Мимо проезжает высокая товарная фура, оглушительно грохоча, она поднимает под своими гигантскими колесами пару миниатюрных пыльных смерчей. Рядом с ними на сухой выжженной солнцем земле лежит черная сумка, мистер Уайт смотрит на нее без удивления. – Сколько там? – Достаточно. – Как ты... – Тодд. – Ясно. - Уолт кивает, и они больше не возвращаются к этой теме. Через пятнадцать минут рядом с ними тормозит уже знакомый фургон. Джесси смотрит на него, как будто спрашивает – ты точно готов? Уолт усмехается, как всегда – чертовски своевременно. Но как же это похоже на Джесси... – Поехали уже. *** Дни тянутся не спеша. В этом подвале с голыми стенами совершенно нечем заняться, круглыми сутками они слушают радио. На каждой волне все разговоры об одном и том же: Хайзенберг, возвращение, метамфетамин, убийства. И снова по кругу. Мистер Уайт настраивается на какую-то спортивную бостонскую радиостанцию. Сигнал слабый: мешают постоянные помехи и перебои, зато ни слова о случившемся. Джесси составляет список необходимых вещей. Зачеркивает, добавляет, снова зачеркивает. Иногда он поднимается наверх: чтобы не сидеть без дела, он напросился помогать Фрэнку по его другой "легальной" работе. Он подолгу оставляет Уолта одного наедине с этими равнодушными голыми стенами. Уолтер вспоминает взгляд Фрэнка, когда тот пожимал его руку, вид у него был строгий, но было ясно – строгость эта напускная. Значит, Сол все-таки ошибся, когда говорил, что второго шанса с этим человеком не будет. В этот раз ему снова удалось обойти очередное непреложное правило. И это было приятным чувством. *** – Анкоридж или Фэрбанкс? Что вы об этом думаете? – Ничего. Я учитель химии, Джесси, а не географии. То есть, был. Когда-то... Джесси вздыхает и откладывает карту. Он запускает пальцы в волосы, убирая с лица отросшую челку. – Ну, вы же типа умный, я даже помню, как вы однажды вели у нас литературу. – Да, миссис Андерсон тогда заболела, и я согласился ее подменить. Зря я, конечно, на это подписался. Но я помню, что ты написал очень неплохое сочинение, и я даже был весьма удивлен, да. Кажется, что-то... – Мистер Уайт прикрывает глаза и начинает перебирать пальцами в воздухе, пытаясь нащупать воспоминания. Джесси трет нос и кивает. – Это был Хемингуэй. По ком звонит колокол. – Точно! – Любимая книга моего отца, – он невесело усмехается – забавно, знаете, я тогда воображал, что, вот если я ее прочитаю, это типа нас как-то сблизит, ну, и все такое, но только, как я потом понял, одной книги оказалось недостаточно. Они замолкают, и Уолт поворачивается на бок, Джесси сидит на своем лежаке, подтянув под себя ноги, глядя куда-то в пустоту, уплывая мыслями далеко – в прошлое, которого им уже ни за что не вернуть. – Но сочинение и правда было очень хорошим. – Спасибо. Только теперь это уже неважно. Неважно, повторяет про себя Уолт. Ему хочется протянуть руку и погладить Джесси по голове, провести ладонью по волосам, чтобы ощутить его колеблющееся тепло под своими пальцами. Вот что действительно важно, думает Уолт. Он закрывает глаза и засыпает, не заметив, как рука соскользнула во сне, протянувшись в его сторону, и как потом, перед тем как уйти, Джесси осторожно поправил ее. Остановившись в дверях, он оборачивается и тихо произносит напоследок. – А потому не спрашивай, по ком звонит колокол, он звонит по Тебе.