Кукольный домик

- Хочу куклу, - первое, что произносит капризный детский голос, стоит только Айзену открыть глаза. В комнате свежо, тихо и приглушенно-темно, пахнет лежалой шерстью и красками и почти неуловимо тянет дымом. Глаза никак не привыкают к полутьме, а единственный источник света – маленький горшочек хибачи возле самой двери, в котором видны раскаленные, отсвечивающие алым угли. Над горшочком слабо реет темно-красный орел, дрожащий и зыбкий. Айзен стоит совсем близко и чувствует, как к ступням подкрадывается слабое, едва ощутимое тепло. Слишком мало, чтобы что-то увидеть. Слишком много, чтобы уйти незамеченным. - Хочу куклу, - нетерпеливо повторяет голос, и в воздухе раздается запах жженой шерсти и что-то - кажется, глиняное - с треском летит на пол. – Дай. - Покажись сначала, - Айзен не уверен, что уже может позволить себе командовать, но уходить, испугавшись капризного детского голоса, просто глупо. Тихо щелкают невидимые пальцы, и комната зажигается, вся и сразу. Приходится прикрыть ладонью глаза, чтобы избавиться от резкой рези под веками, на которых уже расплываются светлые песочно-желтые круги. В комнате раздаются шаги, что-то хрустит, трещит, рвется и снова затихает. Айзен досчитывает до пяти, отводит ладонь и, опустив голову, медленно разлепляет глаза. Пол разглядеть не удается: под ногами разбросаны краски, кисти, игральные карты, иголки, множество мотков цветных нитей, грецкие орехи, бусины и глиняные черепки – все вперемешку. А у самого входа, за дверью - неаккуратно сложенный отрез шелковой ткани. Приходится неловко переступать с ноги на ногу и долго кружиться на месте, чтобы ничего не задеть и не растоптать. - Эй! – голос звонко напоминает о себе, и Айзен поднимает взгляд. От увиденного хочется смеяться, долго и истерично, но Айзен с успехом подавляет это желание, сжимает и разжимает кулаки. Злость и раздражение горячими искрами простреливают позвоночник, взбираются вверх по пищеводу и остаются клокотать в горле; резко накатывает досада и какая-то усталая обида: у всех занпакто как занпакто, а у него вот это. «Вот это» возмущенно сопит у стены, вцепившись пальцами в полы кроткой простенькой юкаты. У «вот этого» худое бледное лицо, светлые, словно выгоревший на солнце хлопок, волосы до плеч, тонкие полупрозрачные руки и хрупкие пальцы с ровными чуть синеватыми ногтями. А еще – длинные густые светлые ресницы и мягкие полные губы. Она сама вся, от чуть поджатых пальцев на ногах до высокого лба, похожа на слегка сдувшуюся, исхудалую куклу, только вместо ярких стеклянных зрачков на Айзена глядят пустые черные глазницы, похожие на впаянные в лицо дыры пустых. Айзен сцепляет руки за спиной и давит разочарованный вздох. Собственный внутренний мир кажется ему горькой насмешкой судьбы, ответным выпадом за то, что лепил собственные планы, не посоветовавшись с ней. Поэтому у него вместо дружеской поддержки – «Соуске – ботаник», нацарапанное в комнате во всю стену, а вместо внутреннего мира – спальня пятилетней девки, с, собственно, самой девкой. Спасибо, очень красноречиво. Айзен трясет головой и заставляет себя улыбнуться. Отказываться от собственных планов из-за очередной превратности судьбы – занятие глупое и не достойное того шинигами, каким он собирается стать. Придется довольствоваться тем, что есть. Под ногами хрустит и мнется, стоит только сделать шаг. Девочка недовольно морщится, но смотрит неотрывно и очень по-взрослому. Глазницы влажно блестят, словно она готова разрыдаться. Айзену кажется, что, стоит ткнуть в них чем-нибудь острым, и по бледным щекам потечет густое, черное – чернила или смола. - Ты же назовешь мне свое имя? – Айзен пытается быть мягким, говорить спокойно и с улыбкой. Люди много лет верят в него такого – так почему бы и ей не поверить. Взгляд цепляется за тяжелые бархатные черные шторы, занавешивающие стены, за синие блики, пляшущие на них. В комнате нет ни свечей, ни ламп, но все равно светло настолько, что с трудом получается держать глаза открытыми. Девочка заливисто смеется и делает шаг назад, облокачивается на стену и качает головой. Айзен останавливается, недовольно хмурится и снимает очки: с ней они ему точно не нужны. Смотрит в открытое детское личико и ждет. Время подкрадывается сзади, наваливается неожиданно разросшимся теплом хибачи так плотно, что становится жарко. На шее крупными каплями собирается пот, хочется утереть его рукавом но Айзен запрещает себе двигаться – кажется, шевельнись он, и игра за собственный занпакто будет проиграна. Девочка улыбается мягко и насмешливо, кривит уголок губ и наклоняет голову, напоминая нахохлившуюся взъерошенную птицу. Не отворачивается и не опускает голову, как маленькие дети в порыве обиды. Если бы у нее были глаза, Айзен бы подумал, что они играют в гляделки. Наконец она медленно моргает и хмурит нос. Айзен мысленно засчитывает себе победу. - Ты подаришь мне куклу? – снова спрашивает она, и тишина бьется и крошится об ее голос. Ощущение такое, будто он звучит не снаружи, а сразу внутри, минуя барабанные перепонки. - Конечно, - Айзен все-таки достает платок и промокает взмокшую шею. Напряжение гудит в загривке одной высокой нотой, начинает болезненно колоть виски. Больше всего он сейчас хочет вырваться из внутреннего мира, проснуться в своей комнате с идиотской надписью на стене и выбежать на улицу. Возможно даже попасться на глаза патрульным, словить хмурый взгляд капитана Мугурумы и беззаботный – Маширо и узнать много нового о чудиках, предпочитающих прогулки ночью, в целом и о себе в частности. Что угодно, но не смотреть в спокойное светлое лицо и не читать недоверие в пустых глазницах. Но - нельзя. Отводить взгляд нельзя. Позади приглашающе распахивается дверь, и Айзен мучительно сглатывает, подавляя желание позорно сбежать. Снаружи пахнет талым снегом и опавшей сакурой – странной затянувшейся зимой. Девочка вытягивает шею, словно заглядывая ему за плечо, и снова выпрямляется. Скрещивает руки на груди: - А какую? Айзену стоит больших усилий не переспросить: нить разговора теряется за собственными мыслями и накатывающей душными волнами усталостью. Становится жарко и очень сухо; запах жженой шерсти бьет в ноздри. - А какую ты хочешь? – Айзен тяжело прикрывает глаза, с трудом удерживая улыбку на лице. Ему кажется, этот абсурдный спектакль одного актера никогда не кончится. Да и зритель попался на редкость неблагодарный: глядит, улыбается, но ни толики восхищения безупречной игрой. Но в этот момент девочка расцепляет руки и взмахивает ими, как крыльями, перепрыгивает через груду битых черепков и легко опускается на пол между испачканными в глине кисточками и разноцветной грудой сваленных в кучу нитей мулине. Хватает из большой драной коробки маленький мешочек, дергает узел-завязку и запускает внутрь руку. С влажным хлюпающим шарит внутри него рукой, словно катает большие мокрые глиняные комья и вытаскивает ладонь наружу. - Яркую, - улыбается она, протягивая руку вперед. Тяжелые густые ярко-зеленые капли краски свисают с пальцев и медленно текут по кисти, как глянцевые ядовитые змеи. Или как что-то, что сбежало вчера из кабинета Урахары – Айзен случайно видел: просто мимо проходил. В первую секунду удивление сковывает мышцы подобно маске, и Айзен глупо смотрит на протянутую ладонь и давит десятки столь же глупых вопросов. А потом вглядывается в замершее в оживленном восторге детское лицо. Пустые глазницы отливают ярким антрацитом, и в их глубине танцуют, словно живые, яркие зеленые капли, стекаются вместе и разбиваются на множество мелких брызг. Ощущения – словно смотришь сквозь Сенкаймон в новый незнакомый мир. Дико и пробирает до дрожи. Танец торопится, стелется, не прекращаясь ни на секунду, и когда наконец накатывает понимание, Айзена уже изрядно подташнивает. - Живую? – уточняет он с нарочитой внимательностью. Девочка не отвечает, лишь щурит глаза и взмахивает рукой. Яркие капли разлетаются в стороны, словно вдруг разбили большое витражное стекло, попадают на тяжелые шторы, нитки на полу, одежду и лицо. Айзен задумчиво трет маленькую капельку, попавшую на щеку, и улыбается: - Ясно. – Он разворачивается, чтобы уйти. Ощущения бьются под кожей нетерпеливым предвкушением. - Очки тебе не идут! – догоняет оклик уже возле порога. Айзен поворачивает голову. Девочка сидит на полу, смешно раскинув ноги и сгребя свое барахло в кучку, и старательно дует губы. В ее голосе ему слышится упрек, наивный и по-настоящему детский. - Я знаю. - Можешь оставить их здесь. Я обещаю, что никто не узнает. Айзен размышляет доли секунды, а потом разжимает пальцы. Оправа падает на пол с глухим стуком и звоном, линзы разлетаются в разные стороны, отсвечивая оранжевым и зеленым, и пропадают в общем беспорядке. Девочке хочется игрушек? Что ж, пусть. Айзен толкает дверь и шагает в розовое предрассветное небо. Спектакль начинается. У Маширо отличные способности к кидо – с такими обычно идут в четвертый, невыносимо громкий голос и плоские шутки, повторяющиеся из раза в раз. Это все, что Айзен знает о ней, и немного больше, чем он хочет о ней знать. А еще у нее яркие зеленые волосы – точно цвета разлитой краски. Айзен долго следит за ней, примеряется и так, и эдак, и никак не может решить, что ему со всем этим делать. Пытался подойти незаметно – получил варадзи в глаз и недовольное «Шинджи, следи за своими офицерами» от Кенсея. Пробовал – наверное, от безысходности – пригласить на свидание – лучше бы снова получил в глаз. Маширо посмотрела на него жалостливо и терпеливо, как на душевнобольного, и похвалила с отличной шуткой. - Глупости, - Айзен появляется во внутреннем мире, красный от смущения и злости, с силой хлопает дверью и долго жмурится, чтобы не сорваться. Очки больно впиваются в переносицу, и Айзен рывком снимает их и бросает на пол, будучи абсолютно уверенным, что завтра обнаружит их на тумбочке: ему всегда возвращают неинтересный реквизит. Девочка глядит на него хмуро и дует губы: обижается. Тонкие ладошки чинно лежат на коленях, пальцы дрожат, словно от нетерпения. Наконец она поднимается с колен, молча подходит к стене и дергает за край ширмы. Ткань сползает со стен быстрой чернильной волной, обдает холодным воздухом и тяжело оседает на пол. Айзен смотрит по сторонам и едва удерживается от глупого движения, когда встряхивают головой и долго и нелепо моргают. Со всех стен на него смотрит… он сам. Длинные зеркала отражают кавардак, творящийся в комнате, и друг друга, и от этого кажется, что Айзен завис среди сотен абсурдных деталей, в мире полного хаоса. И он не может с уверенностью сказать, что ему это не нравится. Девочка поворачивается к нему спиной, и Айзен ловит ее отраженную улыбку. Ему кажется, что ее отражений намного больше, чем его собственных. - Кьока Суйгецу, - слышит он тихий голос, сознание начинает медленно уплывать. В голове проносятся десятки – тысячи! – слов, но он не может понять ни одного из них, словно внутри него тоже много-много зеркал, которые отражают звук. И тем не менее он готов поклясться, что, когда слова резко кончились, словно кто-то вдруг захлопнул огромный словарь, он слышал и свой голос, шепчущий жадно и нетерпеливо: - Разломись, Кьока Суйгецу. Когда Айзен объявил о вечеринке в честь своего повышения до лейтенанта, многие удивились, но почти никто не отказался, разве что капитан Хирако съязвил что-то по поводу пьяных вечеров в компании неудачников, и капитан Мугурума бросил недовольное «Я занят». Айзен тогда весь подобрался, настойчиво посмотрел на Маширо – та пихнула Кенсея локтем, посмотрела преувеличенно строго, но вскоре разозлилась и обиделась: - А, ладно, черт с тобой, Кенсей! – Она повернулась к Айзену и улыбнулась: - Я приду. Глупая, глупая наивная Маширо, думает Айзен пару часов спустя, когда ему удается избавиться от компании пьяных лейтенантов, выскользнуть из гудящего кабинета и забрать Маширо с собой. Ты слишком мало думаешь и слишком много пьешь. Маширо не противится, когда он вталкивает ее в свою комнату, только икает, прикрывая рот ладонью, и хихикает. В полутьме у нее влажно блестят глаза, а волосы кажутся живыми и гладкими, темно-зелеными, как болотные ужи. Она вообще могла бы выглядеть очень красиво, вся легкая, гибкая и отзывчивая, если в не выглядела настолько глупо. В ее глазах не появляется ни тени узнавания, когда Айзен подходит вплотную и стягивает шейный платок – она даже первая кладет руки ему на плечи и осторожно, но настойчиво целует. У ее губ острый вкус саке и риса, настолько сильный, что от одного только поцелуя Айзен боится захмелеть и провалить начатое. Он отвечает ласково, нежно, боясь потревожить то хрупкое чувство душевного неравновесия, которое сейчас играет на его стороне. Маширо не понимает, где она, с кем и что делает: она под действием алкогольных паров и – немного – его занпакто. Наверняка она сейчас воображает на его месте кого-нибудь другого. Пускай. Айзену нисколько не обидно или досадно, разве что немного противно и хочется поскорее все закончить. Он прижимает Маширо к себе, гладит по плечам, спине, талии, бедрам, коротко целует в уголок губ, подбородок, скулу… и замирает, когда ловит в зеркале свое отражение. Кьока Суйгецу стоит в окружении лунных бликов, маленькая и тонкая, черная в отражении белого, смотрит растеряно и удивленно и улыбается. Тянет руки, словно хочет выйти из зазеркалья в реальный мир. Словно может это сделать. Айзен понятливо улыбается, подхватывает Маширо под ягодицы и приподнимает, заставляя обхватить ногами за талию, и прикусывает кожу на шее. Маширо вздрагивает, откидывает голову назад и захлебывается стоном, мелко дрожит в его руках. Ее кожа влажная и горячая, сладкая, как только что сорванная ягода, и пахнет дождем и вишней. Когда Маширо поворачивает голову, в ее глазах качается лунный свет и отражаются глаза Айзена – как в обычных зеркалах. Она даже не замечает, как Айзен, продолжая вылизывать ее шею, делает несколько осторожных шагов вперед и прижимает ее к зеркалу. Для нее сейчас не существует ничего, кроме той сказки, которая творится в ее искаженной реальности. Глупая Маширо. Кьока Суйгецу улыбается и хлопает в ладоши, беззвучно смеется, касается затылка Маширо, гладит сквозь зеркало. В пустых глазницах на миг отражается белое и ярко-зеленое, луна и сияющие глаза Маширо с черным зрачком во всю радужку, а потом мелькают серебряное лезвие, и прядь волос падает на зеркало и проваливается в него. Айзен даже не замечает, как Кьока Суйгетсу уходит – просто после одного из поцелуев черного силуэта не оказывается в зеркале. Можно подумать, что ему привиделось. Можно даже поверить. Но у Маширо за самым ухом виднеется неровно срезанная прядь. Маширо просыпается поздно. Сонная и потерянная, она похожа на маленького уличного кота. Растрепанные волосы только усиливают это сходство. Она смотрит озадаченно, осторожно гладит пальцами съехавшее одеяло и неверяще разглядывает на стопку своей одежды, покоящуюся на стуле. Наблюдать этот домашний спектакль весело и забавно, и Айзен кусает губы, стараясь удержать серьезность на лице. Когда Маширо наконец обращает на него внимание, он уже вполне серьезен и готов к длинным и нудным разъяснениям. - Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он прежде, чем та успевает что-то спросить. Маширо открывает рот, закрывает, словно забывает ответ, и совсем по-детски шмыгает носом и хлопает глазами. Айзен давит еще один приступ раздражающего веселья. - Я… Где я? – с трудом формулирует она и подтягивает вверх одеяло, задирает до шеи. – Мы с тобой… - Ничего не было, - Айзен улыбается и протягивает ей стакан с водой. Он был не настолько пьян, а она не настолько его привлекала, чтоб каприз Кьоки Суйгецу вылился во что-то большее. Хотя сейчас наблюдать смущение и потерянность – почти страх! – на ее лице довольно забавно. Ему определенно нравится владеть ситуацией, пусть даже такой мелочной и пошлой. Маширо снова моргает, медленно кивает, вцепляется пальцами в предложенный стакан и залпом осушает его. В ее взгляде все еще сквозит недоверие напополам с облегчением, и это начинает понемногу раздражать. - Ты слишком много выпила, и я помог тебе… - слова не хотят ложиться дальше, и Айзен предпочитает замолчать. Голосами цикад стрекочут убегающие секунды, но никто не торопится продолжить разговор; отголоски далекого сквозняка щекочут волоски на ногах. – Твои вещи на стуле, - добавляет Айзен зачем-то, когда их с Маширо взгляды пересекаются. Будто это что-то объясняет. - Да, спасибо, - Маширо потеряно улыбается и проводит рукой по лицу, словно сбрасывая оцепенение. – Эм, Соуске, - продолжает она уже привычным голосом, в котором Айзен без труда читает облегчение и насмешку, - ты не мог бы отвернуться, а то я немного… Договорить она не успевает. Дверь с треском вылетает из пазов и с диким грохотом падает на пол. В светлый от утреннего света воздух взметаются миллионы пылинок. Айзен растерянно глядит на них, словно на первый снег, чихает и почти с возмущением глядит на стоящего в дверях Кенсея. Почти. - Какого хрена? – Кенсей не утруждает себя разъяснением, оставляя за Айзеном право выбирать окончание вопроса. Хотя, кажется, вопрос предназначается им обоим. - Кенсей, что ты тут делаешь? – голос Маширо звучит испуганно и возмущенно одновременно, словно она еще не определилась, злиться ей или смущаться. - Заткнись, - рявкает Кенсей, и пыль снова фонтанчиком взмывает в воздух. – Заткнись, я не с тобой сейчас разговариваю! Какого хрена, Соуске? Айзен незаметно вздыхает и начинает объяснять, не особо надеясь на успех: Кенсея не так просто провести, как кажется. Но он очень хорошо притворяется идиотом. Почти так же хорошо, как Соуске. В виске гулко и рвано бьется пульс. - Понимаете, Мугурума-тайчо, - он выставляет перед собой ладони в защитной жесте, глядя на приближающегося Кенсея, - мы вчера праздновали мое повышение и… - Что ты мне заливаешь? – срывается Кенсей, и Айзен сжимает кулаки, уговаривая себя сдержаться. - А что ты на него орешь? – неожиданно вступает Маширо, и Айзен почти ей благодарен. Почти. Слишком часто в последнее время это слово стало появляться в его жизни. Нужно прекращать жить полумерами. - Ты как разговариваешь со своим капитаном? – выходит из себя Кенсей. - А ты как на меня смотришь, извращенец?! - Что? Как хочу, так и смотрю на своего лейтенанта! - Вообще-то я голая! - Да что я там не видел?! Замолкают они как-то сразу и одновременно. Смотрят неотрывно друг на друга, а потом краснеют и отворачиваются. Маширо теребит в руках уголок одеяла, а Кенсей разглядывает пустой дверной проем, будто прикидывает, как поудачнее вставить дверь обратно. - Я, пожалуй, пойду, - неловко вставляет Айзен и шагает к выходу, стараясь прижаться к стене. В горле душным тугим комом поднимается раздражение и усталость. - Да куда ты пойдешь, - бросает Кенсей и выходит, и Айзен видит, как еще больше краснеет Маширо, когда их взгляды пересекаются. - Ну я это, тоже пойду, - Маширо одевается быстро, бросает в сторону выхода торопливые взгляды и даже не оборачивается: знает, что Айзен не подглядывает. Доверяет. Глупая, глупая Маширо. – Ну пока, - она машет рукой и выскальзывает в коридор. Стоит ей только скрыться за стеной, Айзен стягивает с лица улыбку, как надоевшее кимоно, и отбрасывает подальше - до лучших времен. Так самый лучший яд припрятывают напоследок, выжидая удачного случая и выгодной жертвы. Айзен падает на футон и почти сразу проваливается во внутренний мир. Почти… Что за идиотское состояние. Кьока Суйгецу сидит в углу и что-то увлеченно плетет из цветного мулине и старых тряпочных обрывков. На появление Айзена она реагирует кивком головы и робкой доверительной улыбкой. - Как твои дела? – спрашивает Айзен и подходит ближе. Хочется кричать и ругаться, расшвырять весь валяющийся на полу мусор, хочется разбить все целое, что еще есть в этой комнате. Но – нельзя: ему еще нужен банкай. Поэтому он глубоко вдыхает и присаживается рядом с девочкой. Кьока Суйгецу поворачивает голову, но молчит. Из пустых глазниц на Айзена смотрит низкая пустая бездна, и от этого ощущения холодеют пальцы. Но в следующую секунду она моргает и отворачивается, и бездна скрывается за полупрозрачными веками и тонкой челкой. Кьока Суйгецу глядит прямо перед собой, и Айзен прослеживает ее взгляд. Из зеркала на него смотрит перекошенное от злости лицо. Его лицо. Не стоит пытаться играть в обманки с занпакто иллюзий. Айзен кивает и покорно убирает улыбку; она исчезает с лица вместе с очками, и вслед за ними летит на пол и разбивается. Уже не собрать. Кажется, сегодня у него появился достаточно веский повод пропустить службу. В крайнем случае, он все свалит на похмелье. Девочка отводит взгляд и грустно улыбается: - Я думала, вы поженитесь, - звучит печально, наивно и настолько по-детски, что Айзен борется с желанием заткнуть уши. Зато его отражение вполне может себе это позволить. Кьока Суйгецу опускает голову и сжимает в пальцах тонких лоскутных кукол - Айзен замечает две: с яркими зелеными и с темно-карими волосами. Когда он касается одной из них, Кьока Суйгецу вздрагивает и вскидывает голову, улыбается шире – Айзен узнает этот взгляд: так выглядит Сой Фонг, когда мчится с очередным донесением к своей Йоруичи-сама, или Урахара, когда бежит к той же Йоруичи с «Послушайте, что я придумал!» - и подбирает с пола скорлупку от грецкого ореха. Гладит пальцами сморщенную поверхность и прикрывает глаза. – А давай тогда она будет как будто монстр, а ты как будто будешь меня спасать? – с азартом спрашивает она. Скорлупка ложится на голову зеленой кукле и закрывает лицо, как тяжелая уродливая маска. Озарение вкрадывается в мысли тягучим сладкими предвкушением, и Айзен не может удержать улыбку – отражение в точности повторяет его выражение и сверкает темными зрачками, словно может что-то знать. - А давай, - легко соглашается он. Ладонь сама ложится на светлые волосы, перебирает тонкие пряди. Кьока Суйгецу подставляется под ласку и улыбается спокойно и счастливо, как ребенок, получивший похвалу. От злой раздраженной ухмылки уже нет и следа. Айзен гладит ее по голове и уже понимает, что готов играть в эту игру вечно. Как будто герой и как будто монстр в маске из ореховой скорлупы. Только вот Кьоку Суйгецу он будет спасать не «как будто». Звенит сталь, и черную глухоту ночи режут громкие крики и голоса. Рядом напрягается Канаме. Хороший мальчик, послушный, с вбитыми в голову стереотипами о правилах и целью в жизни. Такими всегда легко управлять. - Иди, - тихо приказывает Айзен, и тот, коротко кивнув, скрывается в складках ночи. Время раскручивается, ложась под лезвие промежутками от удара до удара. Айзен отсчитывает двенадцать и идет следом. У Канаме отличный шикай, плотный, скрытный, густой и беспринципный, как туман. Он всегда спрячет, если решишься идти в атаку, и прикроет, если надумаешь отступать. Жаль, что сам Канаме не понимает этого. Когда в темноте мелькает яркий зеленый блик, Айзен позволяет себе усмехнуться: какая же Маширо все-таки глупая. Он с их совместной ночи повзрослел на целый год, а она, кажется, даже не изменилась. Лезвие входит под ребра резким отточенным движение – Маширо всхлипывает и дергается на мече, глядит своими невыносимыми глазами, и откидывается назад. В ее взгляде снова нет узнавания, и Айзен с досадой думает, что такая славная традиция оказывается разбита столь нелепыми обстоятельствами. Во внутреннем мире протяжно кричит Кьока Суйгецу, припадает к зеркалам и жадно тянет руки к крови, застывшей на клинке. Все зеркала в красном, словно из мира вытекли все остальные краски. Хочется занавесить стены обратно черным бархатом, и переждать, пока пройдет тошнота. Слишком много красного. Кьока Суйгецу обнюхивает перепачканные в красном пальцы, осторожно облизывает и улыбается, блаженно жмурясь. Эмоции на детском лице кажутся вырезанными на светлом дереве, жирно прорисованными черными чернилами на белоснежной бумаге. - Хочу куклу, - выдыхает она и перебирает пальцами, разглядывает со всех сторон. Губы складываются в хищную улыбку, дерзкую и капризную, и она повторяет уже настойчивее: - Хочу куклу. - Хорошо, - кивает Айзен, и выскальзывает из внутреннего мира во внешний. Гин и Канаме вполне справились и без его участия – Айзен рассматривает корчащихся на земле капитанов и лейтенантов и почти видит, как мстительно скалится внутреннее отражение. Остается только подбросить улики Урахаре, чтобы не смел считать себя слишком умным, и объявить конец первого действия. У Абарая Ренджи волосы цвета крови и такого же цвета глаза – разве что немного потемней. Он пахнет смерчем и зноем и несет в себе столько же разрушения, как эти два бедствия. Слишком шумный, слишком дерзкий, слишком… похожий? Кьока Суйгецу сопит, но молчит, лишь смотрит с надеждой и упреком: чего ты ждешь? Айзену стоит огромных усилий каждый день видеть этот взгляд и не делать ошибок, торопя происходящее. А еще у Абарая Ренджи странная жизненная цель. Странная и абсолютно неисправимая. Как и все, что связано с фамилией Кучики. Айзен присматривается к нему день за днем, стараясь подобрать сценарий к новому отрывку спектакля. Но роли не подходят, а актеры отказываются играть, ссылаясь на собственные интересы, и спектакль застывает во времени, как муха, увязшая в смоле. - Мне нужен банкай, - сегодня он проваливается во внутренний мир с четким желанием добиться своего и почти готовыми аргументами. Почти… Это слово снова врывается в его жизнь. - Сначала кукла, - Кьока Суйгецу обиженно дует губы и отворачивается в угол. Худое лицо, отражающееся на стыке двух зеркал, кажется еще тоньше. - Каждая кукла стоит чего-то, понимаешь? – Айзен усаживается за ее спиной, притягивает к себе за плечи. Под ладонями – холодная статуя из гранита и недовольств. Но ее нужно разговорить: иного выхода просто нет. Ему удалось обмануть всех: никто из капитанов не усомнился в подлинности его банкая, даже мнительная Сой Фонг глянула хмуро, но ничего не сказала, только сильнее поджала губы. Айзен тогда догадался – будет проверять. Но провести целый карательный отряд оказалось делом и вовсе простым: Кьока Суйгецу у него умная девочка, она умеет хорошо притворяться. Притворяться, терпеть и ждать. Новобранцы в своем капитане души не чаяли – от восторженных взглядов особо пылких почитателей иногда становилось смешно до колик. Но Ренджи в их число не входил. Он вообще ни в чье число не входил, если повнимательней присмотреться: цель в голове, клятва в душе и заноза в сердце – Абарай Ренджи по всем направлениям был заражен одним человеком. И требовалось гораздо больше сил, чтобы избавить его от этой заразы. - Зеленый – за шикай, да? – Айзен вздрагивает и прислушивается к приглушенному шелестящему голосу. – Красный – за банкай. А я? - Что ты? – Айзен улыбается и касается губами светлой макушки. Кьока Суйгецу разворачивается в захвате и заглядывает ему в лицо, снизу вверх, как маленький домашний зверек. На секунду Айзену кажется, что в темных провалах глазниц он видит слезы. Отражение в глубине комнаты вздрагивает и замирает, боясь пошевелиться, но Айзен заставляет себя поднять руку и коснуться пальцами светлого виска. Кожа под рукой теплая мягкая и чистая, как июньское небо, и все кажется, что прикасаешься к чему-то большому и запретному. На лице его отражения – выражение благоговейного счастья. Айзен мотает головой и гонит глупые мысли. - А я чего стою? Айзен не отстраняется и не разжимает объятий. Слов становится так мало, что едва хватает на оценку собственного состояния, а Кьока Суйгецу все ждет ответа. Единственно верного, за которым - новые победы и новые роли. Обманывать занпакто обмана можно даже не пытаться. Поэтому он прикрывает глаза и выдыхает глупое, пафосное, но почему-то неожиданно нужное и оттого бесконечно верное: - Моей жизни. Кьока Суйгецу улыбается и разжимает кулаки. За ее спиной надсадно трещит зеркало. В Ренджи всего с избытком, замечает Айзен, когда тот вжимается лопатками в стену и стонет, прикрывая рукой глаза и разводя шире ноги. Запахи, звуки, эмоции и чувства – Ренджи делится всем без остатка, словно живет последний день и совсем не для себя. Айзен захлебывается его «слишком», но ничего не может с собой поделать. Он почти завидует Кучики Бьякуе, когда в мутных темных глазах отражается светлый шелк шарфа и белые пластины кенсейкана. - Бьякуя, - шепчет Ренджи и вжимается пахом в пах Айзена. Тот шипит и кусает руку, боясь пропустить хоть звук и сломать эту тонкую грань между иллюзией и правдой. Ренджи под ладонями быстрый, подвижный и горячий, яркий, как сама жизнь. Айзен признается себе, что ему нравится вот так сжимать его тело в руках, нравится сминать губы отчаянно-жестким поцелуем, кусаясь до крови, нравится слушать тяжелые грудные стоны. Нравится управлять бурей, которую несет в себе Ренджи. - Бьякуя, - получается длинный звонкий всхлип, когда он толкает Ренджи к зеркалу и прижимает грудью к холодной гладкой поверхности. Силуэт Кьоки Суйгецу появляется почти сразу, стоит только горячим широким ладоням коснуться зеркала. Та смотрит с затаенным интересом и восхищением, разглядывает новую игрушку хозяина долго и пристально, словно расценивает плату. - Чего ты ждешь? – выдыхает сквозь стиснутые зубы Айзен. Жар вспарывает кожу, оседает под ней тысячами иголок и бесконечностью «Не смотри». Терять лицо для собственного занпакто он привык, но вот терять лицо перед занпакто ему приходится впервые. Когда в зеркальной глади мелькает острое лезвие и Кьока Суйгецу, улыбнувшись, растаивает в темной пелене отражения, он вздыхает с облегчением и сдирает с себя одежду. Сил на ожидание почти не остается. Удивительно, Кьока Суйгецу ждала Ренджи столько лет, а у него не получается и пары минут вытерпеть. Айзен вжимается лбом между остро выпирающими лопатками, чуть раздвигает ягодицы и сильно толкается вперед. Жар вспыхивает внутри, распускается огненным цветком и обжигает легкие. Дыхание становится отрывочным и горячим, а мыслить не получается вовсе. Ренджи выгибается и стонет, подставляясь под прикосновение, дышит сорвано и часто и почти не моргает, глядя в зеркало перед собой. Из черной пустоты зрачков на Айзена глядит совсем чужое лицо. Ренджи… Горячий, мягкий, резкий – и совсем не его. Зависть скребется под сердцем, заставляя впиваться в пальцами в гладкую влажную кожу, оставлять отметины, привязывать к себе. Айзен толкается все быстрее и быстрее, пока бедрам не становится больно, а в ушах не начинает звенеть от бесконечного стука крови. Ренджи кончает быстро, вздрагивает всем телом - от пяток до загривка - и обмякает, позволяя уложить себя на футон. Мечется под жадными прикосновениями, нетерпеливо кусая губы, и сжимается вокруг члена так, что у Айзена идут круги перед глазами, а в голове расплывается густое благословенное ничего. После опустошающего оргазма он еще долго лежит на футоне, прижимаясь взмокшей грудью к спине Ренджи, и почти с ненавистью вспоминает того, кого сегодня не смог победить. Даже из взгляда не прогнал – какое разочарование. Айзен вздыхает, мысленно составляет список злейших врагов и под номером один вносит туда имя Кучики Бьякуи. - Красивый цвет, да? – Кьока Суйгецу бегает по комнате и машет новой куклой. В комнате идеальный порядок, словно кто-то вымел весь мусор, а оставшиеся мелочи рассовал по цветным банкам и расставил вдоль стен. И видеть пустую безликую краску вместо зеркал на стенах непривычно. Не то что бы Айзен скучал по своему безупречно правдивому отражению, нет. Просто ощущения такие, будто изнутри вытянули что-то дорогое и возмутительно личное и бросили неизвестно где. Сообразив, что отвечать ей не собираются, Кьока Суйгецу подходит и неожиданно серьезно заглядывает в лицо, вцепляется пальцами в хакама. - Я тебе доверяю, - шепчет спокойно и уверенно, - и не хочу больше тебя проверять. У Айзена в душе ворочается клубок из гигантских анаконд, и каждое слово, доверчивое и такое чистое, впивается в душу горячими ядовитыми каплями и застывает, как смола. Не должно быть у занпакто обмана такого голоса. И внешности такой тоже быть не должно. Сплошные несовершенства. - А дядя на дяде жениться может? – неожиданно спрашивает Кьока Суйгецу, и Айзен долго и глупо моргает, осмысливая вопрос. Мысли ворочаются неохотно, со скрежетом и грохотом, как огромные валуны, и Айзен чувствует себя Сизифом, заставляя их шевелиться. - Не может, - отвечает он наконец, и на детском лице проступает обида и досада. Кьока Суйгецу сжимает в руках новую куклу и рассматривает ее, словно обдумывает ее судьбу. Айзен с удивлением замечает, что занят тем же самым. - Совсем не может? – спрашивает она через некоторое время. У нее в глазах – пустота, в сердце – надежда, а в руках – кукла, с которой нужно что-то решать. Айзен разглядывает яркие нити, которые вперемешку с красными волосами свисают между тоненьких пальцев, вспоминает, как эти волосы струились по ладоням, касались лица и шеи, и признается, что выход может быть только один. Чтобы исправить бракованный механизм, нужно избавиться от бракованной детали. Чтобы не привлечь к себе внимание, нужно сделать это осторожно, не спеша, разрушить деталь по частицам и в конце добить беззащитную суть. Особенно если эта деталь – чья-то жизнь. Знакомым ударом лезвие входит под ребра, и Ренджи замирает, оседает на землю, выпучив глаза и открыв рот, но теперь Айзен не чувствует ни тени былого торжества, потому что в глазах напротив – узнавание, граничащее с пониманием. Ренджи глядит хмуро, настойчиво и упрямо, все крепче прижимает к себе Рукию, вынуждая Айзена признать, что его план по разрушению мелкой детальки, в отличие от плана по уничтожению целого мира, пошел катышками уже с самого начала. С того самого момента, когда Ренджи, проснувшись утром в комнате не того капитана, вместо всех упреков и скандалов, задал всего один вопрос: «Как?». Айзен тогда не смог ответить. Он смотрел в обиженные злые глаза и не знал, что сказать. А когда Ренджи в тот же день попросил перевести его в другой отряд – «В любой, Айзен-тайчо, хоть вон в одиннадцатый» - понял, что он знает. Почти все. Насколько почти – оставалось выяснить. Глупый влюбленный мальчишка одним вопросом спутал все карты, перемешал все реплики в продуманном до мелочей сценарии. Глупый, живой, непредсказуемый. Управлять таким Айзен оказался не готов. Приходилось снова действовать чужими руками. Когда Ренджи по стечению обстоятельств оказался в шестом, Айзен убеждал себя, что все идет как надо, и старался не отвлекаться на подобные мелочи. Когда тот пошел против своего же капитана, убедить себя почти удалось. Не хватило самой малости: короткого залпа кидо или еще одной атаки Сенбонзакуры, чтобы красиво закончить второй акт и опустить занавес. И остаться спокойно дожидаться выхода на финальной поклон. И снова судьба усмехнулась над ним, добавив в его коллекцию досадных оплошностей еще одну. Другим людям ничего нельзя доверить. Пора бы уже это запомнить. И вот сейчас, когда по его собственным рукам течет кровь того самого человека, а Кьока Суйгецу кричит и захлебывается ее вкусом и запахом, Айзен понимает, что ему снова придется выбирать. Устранить мелкую пешку ради потехи своего самолюбия или опрокинуть всю доску сразу, оставив пешке призрачный шанс на выживание. Жизнь в очередной раз машет перед носом иллюзией выбора. Айзен вздыхает и делает шаг назад. Уходя наверх, к новым актерам и новым спектаклям, Айзен понимает, что оставил за спиной одну мелкую досадно-незаконченную драму, шансов доиграть которую у него уже нет. Над головой стаканом соленой воды плещется безупречно голубое небо, расколотое напополам острым зевом гарганты. Кьока Суйгецу отчаянно просится наружу, но Айзен запрещает себе даже думать об этом. И лишь когда яркий мир остается за спиной, позволяет себе на секунду расслабить спину и выдохнуть. Конец второго действия. Антракт. Кьока Суйгецу молчит уже больше месяца. Каждый раз, как Айзен входит в ее комнату, вычищенную, серую и пустую, она отворачивается к стене и отказывается разговаривать. Ей не нравится этот мир, хмурый и двуцветный, ей хочется обратно, в яркую голубизну небес и отчаянную ненависть взглядов. Поэтому Айзен Даже не удивляется, когда она протягивает ему ярко-голубую, будто вырванную из того самого неба нитку и шепчет тихо: - Хочу куклу. Хогеку тяжелеет внутри, скалится теплом, как дворовый пес, не признающий хозяина. Его пульс в венах не несет силы, только пустоту и разочарование. Айзен проверяет чертежи и вычисления, терпит ехидные насмешки Гина и молчаливую жалость Канаме, но ничего не может понять. Он не мог ошибиться. Только не в этот раз. Хогеку, словно в насмешку, каменеет внутри. Айзен устало прикрывает глаза и толкает расписную дверь. - Почему ты не хочешь его принять? – Кьока Суйгецу вздрагивает и втягивает голову в плечи, утыкается носом в колени и обхватывает себя руками, будто мерзнет. Айзен садится рядом, прижимает к себе, и она срывается: прячет лицо у него на груди, впивается пальцами в плечи и жалуется жалобно: - Он мне не нравится, он кусается. Он нам не нужен, - она всхлипывает, но слез нет. – Мне страшно с ним. И очень грустно. Айзен ласково треплет ее по голове. Горло жмет какая-то ненормальная душная нежность, от которой щиплет в носу и колет в затылке. Но пальцы, касающиеся светлых прядей, не дрожат, поэтому говорить об окончании спектакля еще рано. - Я подарю тебе куклу, - шепчет он, сжимая худое тепло в объятиях, - если ты постараешься подружиться с ним, хорошо? Кьока Суйгецу смотрит потерянно, но заинтересованно и кивает, даже, кажется, не обдумав предложение. Она торопится распрощаться со своей скукой, и Айзен не будет ей мешать, потому что у него есть задача поважнее, справиться с которой он пока не в силах. Мягкие перегибы мышц, широкий разворот плеч, громкий голос и нахальный взгляд. Айзен уверен, что если бы Ренджи был арранкаром, то выглядел именно так. Разве что вместо в волосах вместо соленого шторма были бы огонь и кровь. Гриммджо Джаггерджак так же не отводит взгляд, когда Айзен смотрит в глаза, так же ненавидит правила, огораживающие его свободу, так же пытается возражать, если не согласен. И так же ненавидит и стремится победить. Вот только сердца Айзен ему не создал – перестраховался заранее. Когда Гриммджо идет против своего и возвращает себе звание Шестого, Айзен думает, что у судьбы действительно очень странное чувство юмора. И слишком мало фантазии. Она повторяет заезженные сюжеты с завидной периодичностью. Но Гриммджо плевать хотел на все эти сюжеты и философские размышления о жизни. Он дерется, убивает, сам попадает под раздачу, но, едва залечив раны, снова рвется в бой, радуясь каждому мгновению, проведенному на этом свете. Так же. Он напоминает Ренджи до стиснутых кулаков и зубовного скрежета, и Айзен мечется в клетке из собственных слабостей, не зная, как вырваться, избавиться от этой рези в сердце. Хочется вернуться и доиграть тот бракованный сюжет. Вопреки своим же планам и замыслам. Но через секунду клетка принимает строгие очертания комнаты, а в углу Айзен различает силуэт, зыбкий, но уже различимый. Кьока Суйгецу сидит на полу и катает по деревянному полу гладкий темный шарик. Играет с Хогеку, как с простым резиновым мячиком. От этой опасной беспечности сжимает внутренности и немеет язык, но Кьока Суйгецу не дает даже рта открыть: вскидывает голову, смотрит, широко распахнув глаза, и в пустых глазницах играет живое синее пламя. - Хочу куклу, - в очередной раз напоминает она, и Хогеку вскипает в венах, словно соглашается. Очень вовремя. Айзен смотрит, как она откидывает со лба прядь волос, как катает в ладошках яркий раскаленный шарик, переливающийся синим и черным, как подносит к нему тряпичную куклу с алыми волосами, и та вспыхивает и тут же оседает черной горсткой сухого пепла на полу и чернильными кляксами в душе. Смотрит и понимает, что в некоторых вопросах может положиться на нее. Кьока Суйгецу умная девочка, она знает, как решаются нерешаемые проблемы. Выкинуть из памяти прототип будет, несомненно, сложнее, но Айзен теперь знает, как нужно действовать. Он итак потерял слишком много времени. Гриммджо по-кошачьи выгибается под ладонями, рычит и скребет когтями по полу, вышибая мраморную крошку. Айзен тянет его за волосы и удивляется тому, насколько просто все оказалось: подойди и возьми то, что хочешь. Точнее, то, что сможешь удержать. С Гриммджо можно не церемониться, не разводить подготовительные пляски, как с Ренджи и Маширо: он совсем пустой изнутри, из чувств – только ярость и злость. В нем совсем нечему ломаться. Айзен почти гордится своим изобретением. Почти… Сердце взрывается болью, когда Гриммджо прижимается спиной к груди и стонет до неприличия громко и знакомо – Айзен зажмуривает глаза и вжимает его лицом в зеркальный пол. Пустые серые озера глаз тянут за собой воспоминания, такие же серые и пустые. Айзен хочет избавиться от них, выбросить из головы, как выбрасывают любимую, но потерявшую смысл старую игрушку, но они словно жирно прорисованы на обратной стороне век и выжжены в коре головного мозга. Избавиться от них – разве что лезвием поперек горла. Кьока Суйгецу смотрит на них множеством дробных кривых отражений, рука ломается на стыках зеркальных напольных плиток, когда она тянет пальцы потрогать, прикоснуться. Рассмотреть новую игрушку. Яркая прядь соскальзывает с уха и падает на пол – Айзен следит за ней, а Кьока Суйгецу следит за ним. Он понимает это, когда сталкивается с ней взглядами. На ее лице густо прописано совсем не детское понимание и отчаянное желание понять. Тонкие пальцы перебирают голубые волоски, мнут, комкают, а она все не уходит – стоит и молча жалеет его с той стороны зеркала. Изнутри. Айзен сглатывает и отводит взгляд, разглядывая перетекающие под кожей мышцы и капельки пота, скользящие между лопаток. Это очень сильно походит на бегство, но думать об этом, когда под тобой скулят и извиваются, совсем не хочется. А Кьока Суйгецу умная девочка, повторяет он про себя. Слишком умная девочка. Она поймет. На следующий день в его внутреннем мире не появляется новых кукол – только тоненький браслет ярко-голубого цвета обхватывает худое запястье, как досадное напоминание о совершенной ошибке. Кьока Суйгецу сидит в углу и отрешенно гладит его пальцами. - Зачем тогда он был тебе нужен? – в голосе нет злости. И во взгляде. И в сердце. Только все та же глупая душная нежность. У него больше не получается обижаться на свою девочку. - Потому что каждая кукла чего-то стоит, - отрешенно отвечает она его же словами. – Я не могу помогать тебе просто так. А ты не хочешь просто так помогать мне. Дурная неправильная правда. И где она ее только взяла? - Давай забудем об этом, - Айзен устало прислоняется к стене и заставляет себя улыбаться. Где-то очень далеко, не в этом мире, вспыхивает несколько ярких реяцу. Одна из них – ярко-красная, знакомая до тошноты – отдается глухим стуком сердца в висках и горьким привкусом на языке. От воспоминаний о ней до сих пор грустно и противно. – Хочешь другую куклу? Он впервые предлагает сам. Не для того, чтобы стать сильней, а просто чтобы Кьока Суйгецу не выглядела такой одинокой. К тому же маленьким девочкам положено играть в куклы, а не смотреть на взрослых полубогов с признанием и сожалением. И выглядеть такими умными. Намного умнее самих полубогов. - Хочу, - выдыхает Кьока Суйгецу и тянет ему обломок старой фарфоровой маски, густо покрашенный ярко-малиновым цветом. Айзен еще никогда не видел такой цвет. Тем интереснее игра. - Хорошо, - он принимает новые условия. Кьока Суйгецу не задает простых загадок: то ли знает, что он способен на большее, то ли не хочет делить с ним новую силу ради какой-то глупости, то ли просто не любит размениваться по мелочам. Айзен отчаянно верит во все три варианта сразу. А Кьока Суйгецу не торопится его переубеждать. Уничтожить Гриммджо своими руками не получается: дотошный Куросаки и здесь оказывается быстрее и наглее. Айзену не жалко свою наивную случайную игрушку: он занят поиском нового оттенка в пока еще своем черно-белом мире. Кьока Суйгецу не торопит, не помогает и никуда не спешит. Даже когда Куросаки во второй раз скрещивает с ним мечи и кричит что-то из своего нескончаемого «помочь и защитить». Даже когда его чернота становится сильнее черноты Айзена и поглощает его. Даже когда глупцы из Совета Сорока Шести приговаривают Айзена к почти полной вечности заточения и одиночества. Они просто не знают, что приговорить его к одиночеству уже невозможно. Ей нечего сказать – она и так верит в своего хозяина. Больше не хочется выбирать наугад. Она знает: еще не время. Дни стекаются к ногам серыми пачками духовной пыли. Айзен сутки напролет проводит во внутреннем мире в обнимку с Кьокой Суйгецу. Небывалое спокойствие и умиротворение укутывают теплым коконом и обнимают тоненькими ручками, и Айзен чувствует себя кем-то большим и невероятно важным. И как никогда понимает Зараки Кенпачи. Жизнь кажется пустой и бессмысленной, как использованная адская бабочка; из чувств – только остатки воспоминаний о прошлых драмах и недоигранных ролях. Все едва теплится, догорает внутри осколками горячий искр неприятного красного цвета. - Глупо было брать тебя с собой, - голоса в подземелье гулкие и влажные, искаженные кривыми стенами и глухотой своих узников. Особенно когда они неожиданны. Или слишком ожидаемы. - Ты сомневаешься в моем решении, Хашвальт? Кьока Суйгецу напряженно замирает, вскинув голову и глядя в потолок расширяющимися глазами. В черных глазницах вспыхивает и гаснет полуденное солнце, и в комнате становится ярко, как никогда. Айзен улыбается, кивает и возвращается в гудящую голосами реальность. Холодный камень неприятно холодит затекшую спину. - Ни в коем случае, Ваше Величество. - Ну конечно. - Замолчи, Базз-би. Далеко, в самом конце коридора, вспыхивает света, и тишина рвется чьими-то криками и влажным хлюпаньем крови. Шаги приближаются, колото звеня на каменном полу. Айзен ждет, пока они приблизятся, и разрешает себе улыбнуться. Ярко-малиновое пятно маячит перед глазами, имеет странную прическу и нахальную улыбку. - Привет, шинигами. Это из-за тебя что ли мы тут этот балаган устроили? – И не имеет никаких понятий о хороших манерах. Айзен ухмыляется и позволяет себе не отвечать. В его внутреннем мире Кьока Суйгецу натягивает между пустыми стенами иссиня-черную ширму и вытаскивает откуда-то старый надтреснутый колокольчик с отколотым боком. Сцена готова, зрители собрались, кукла сама пришла в руки. Айзен склоняет голову и открывает занавес, объявляя начало нового действия.