Разговор, которого не было

Через год его терпение лопнуло. Оно долго натягивалось истончающейся с каждым прожитым днем струной, взвивалось в каждую вылазку, билось о стены разума и, наконец, сломалось, рухнуло, разбилось, обнажая истинное отношение и мысли об этом. Он знал, кто она. Он знал, что она такой же солдат, как он, такой же отважный, не жалеющий себя воин. Он сам вел её в экспедициях, бросал её в руки смерти, без жалости, без сомнений, как равную. Оказалось, он плохо это знал. Потому что в этот раз, едва успев, едва выдернув её из лап, уже казалось неминуемой гибели, его терпение разлетелось на мельчайшие частицы, как ломается даже самое твердое, как падают даже крепчайшие стены. Нет его больше – терпения. — Ты должна уйти из армии, - он долго примерялся к этой фразе и так и эдак, формулировал по всякому, зная, что за этим заявлением последует, но уже твердо решил, что скажет. Потому что уже решил, что так должно быть. Она только изогнула вопросительно светлую бровь, будто намекая, что сейчас самое время ему сделать вид, что на самом деле хотел предложить чаю, а это ей так – послышалось. Но он замолчал тоже, всем своим видом показывая, что на тему чая этот разговор не перейдет. Что ж. — Нет. Кратко, по-военному. Он вынул из стопки чистый лист бумаги, пишущее перо, подтолкнул к ней. — Пиши рапорт. Её сжатые до побелевших костяшек пальцы даже не дрогнули в попытке начать. — Нет. Он знал, что она будет упорствовать, но решение уже было принято и более того только что озвучено. Куда отступать? — Мне всё это надоело. Я не могу больше так. Ты пишешь рапорт и уходишь из армии. Её голос был спокоен и тверд: — Если больше не желаешь видеть меня в своем отряде, если я стала настолько слаба, что ты не можешь доверить мне даже мою жизнь, я вернусь в отряд Ханджи. Если ты просто не хочешь больше видеть меня, говори прямо, я не стану тебе докучать. Терпение, которое и так валялось грудой камней где-то в темной душной глубине души, стало крошиться в мельчайшие частицы уже не видимой глазу пыли: — Ты дура. Я больше не желаю переживать каждый раз этот кошмар. С меня хватит. Ты пишешь рапорт и получаешь отставку из Легиона, по какой угодно причине, придумай себе болезнь, в крайнем случае, переведись обратно в гарнизон, можешь забеременеть, но здесь я тебе дальше служить не позволю. Она потихоньку вскипала, чувствуя, как поднимается изнутри горячая волна, затапливая последние бастионы выдержки и спокойствия. — Ты не можешь мне этого приказать. Конечно, не может. Мог бы – приказал бы и силой заставил бы исполнить приказ. Не может. И от этого бессилия душит слепая ярость: как она не понимает, что так лучше. Всем. И она будет жива, и он будет спокойнее, увереннее, сильнее. Как было с ним раньше, пока не стала давить на горло эта прозрачная, связавшая их в одно целое прочная нить. Она теперь тянет его, заставляя в тихой панике оборачиваться после боя, выискивая её взглядом, а когда не может найти, потому что она стоит и поит коня, закрыв лицо ведром, чувствует, как рушится всё, как падает всё, как разбивается всё, чем он ещё способен жить и эта нить натягивается, убивая. С каждым разом впиваясь всё сильнее. От неё и так уже на шее вечный багровый шрам. Хватит. Майк прикрыл глаза, медленно выдыхая, успокаиваясь, сменяя тон на мягкий, просящий: — Пожалуйста, я очень тебя прошу. Переберешься в город. Я буду навещать. Часто. Обещаю. Но она уже не могла успокоиться, волна негодования вырвалась наружу, затопляя пространство внутри командирского кабинета, заставляя захлебываться в гневе: — Какого хера ты себе позволяешь? Ты думаешь, мне легко? Ты знаешь через что я прошла, чтобы быть здесь? Ты знаешь сколько я пахала, чтобы достичь своего уровня? Хер ты можешь это понять, второй сильнейший боец человечества. Городской мальчик. Я из таких ебеней сюда попала, где ты в жизни своей не бывал. И я здесь не просто так, - гнев звучал в её голоcе, гнев сверкал в её глазах, - я здесь, чтобы хоть что-то сделать, чтобы хоть как-то помочь, чтобы другим было на что надеяться. — Ты у Ирвина этого понахваталась? — Заткнись. Я ему верю, иначе не пришла бы в Легион. Зассал, что я там сдохну, а тебя совесть замучает? Страшно, да, майор? – и вдруг перегнулась через стол, хватая его за ворот куртки, рывком неожиданной силы для её довольно хрупкого тела приблизив его лицо к своему, глаза в глаза. – А мне не страшно? Расцепила пальцы, отпуская измятый ворот. Шумно отодвинула ногой стул. Остановилась в дверях, опустив голову, думая говорить ли. И всё-таки вскинула упрямые глаза, взглянув снова прямо, встретившись с его взглядом: — Уйдем вместе. Если нет – забудь этот разговор. Его не было. Сидя в полумраке подступивших сумерек, он думал, скорее даже мечтал. Они уйдут в отставку и поселятся в городе, а лучше где-нибудь в пригороде, где дешевле дома. Ремеслом он, конечно, заниматься не станет, но торговлей вполне можно, отчего бы мылом не торговать – и товар приятный, и всегда в цене. Умом его Бог не обидел, так что можно неплохо развернуться. Нанаба будет помогать – она неглупая и исполнительная. Накопленных денег на первое время хватит. Заберет с собой свою приштабную собаку. Идеальная жизнь. И вдруг в мыслях возник Ирвин. Не тот Смит, что сидит этажом выше, погруженный в бумаги и планы, а тот, что только прошел военную аттестацию и получил нашивки рядового. И вот он стоит рядом, чуть поодаль от входа казармы, где гуляют вчерашние однокурсники, отмечая выпуск, и говорит: — Майк, я мечтаю, о том, что мы победим. Что мы увидим, что там дальше, за этими чертовыми стенами. Не на расстоянии двух дней езды, а там – далеко. А он, длинный, ещё слегка по подростковому нескладный, хоть уже и тренированный, и развитый, и широкий в плечах, ещё без усов и с короткой стрижкой, вдруг воодушевляется этой глупой детской мечтой и отвечает: — И я. И я с тобой. Выходит мечта эта, потрепанная, окровавленная, насквозь дырявая, жива ещё. Раз он здесь. И раз ещё не там – в тихом городе торгует душистым мылом. А она, оказывается, знает что-то лучше, чем он. Через час, закрывая кабинет на ключ, Майк Захариус прикидывал где у него больше шансов найти Нанабу: в библиотеке или в лаборатории Ханджи. И был абсолютно спокоен. Потому что никакого разговора не было.