До и после

      Влечение играет с нами. Кажется, что его можно контролировать, что можно исключить его из своей жизни или подменить желанный объект другим, возможно, немного похожим. Но от постоянного контроля устаёшь, а подмена не утоляет жгучей жажды, а лишь дразнит ещё больше. Я пробовал и то, и другое, но не преуспел.       И вот, шесть месяцев назад Эмилю исполнилось шестнадцать лет. И я не знал, было ли это связано только лишь со взрослением, или я как-то оскорбил и задел его чувства, но наше общение перестало складываться. Годы доверия как-то сразу утратили свою важность, и сын начал всё больше молчать в моём присутствии и всё чаще отводить глаза. Я пытался достучаться до него, вызвать на разговор, даже подкупить чем-то, что он любит, но ничего из этого не вышло.       Каждый день я начинал с того, что невольно прокручивал последние годы в голове, стараясь пересобрать мозаику наших отношений, чтобы понять, из-за какого кусочка посыпалась вся картина. Это было мучительно. Если раньше я мог хотя бы удовлетворяться мыслью, что мы с Эмилем ладим, то теперь у меня не осталось ничего, никакой иллюзии теплоты. Я знал, что безумно люблю сына и желаю его, но не мог даже лишний раз похлопать Эмиля по плечу, чтобы не спровоцировать его отвернуться. Что он узнал обо мне, что так брезгует общением со мной?       Я вёл затворнический образ жизни, я воздерживался и контролировал себя во всём, но что-то было заметно со стороны, нечто важное, то самое, из-за чего сын резко отодвинулся от меня.       Теперь будущее пугало. Если раньше я ещё мог рассчитывать, что сын не вышвырнет меня из своей жизни, то теперь понимал — чем ближе его совершеннолетие, тем больше у меня шансов проститься с ним навсегда.       Каждый день я изнурял себя размышлениями, пытался понять снова, и снова, и снова, но ничего не прояснялось, не становилось на место. Мои усилия не приводили ровным счётом ни к чему хорошему. Эмиль возвращался почти ночью и уходил к себе в комнату, не задерживаясь рядом со мной, не разговаривая лишний раз. Он перестал ужинать со мной, перестал завтракать дома по выходным. И как-то раз мне пришлось откровенно признаться себе — я его почти потерял. Самого желанного, самого любимого человека в этом мире, смысл собственной жизни… Потерял и так и не понял, почему это произошло.       Пусть я знал все его интересы, всех его друзей, всё о жизни, которую он ведёт, в какой-то момент эти знания перестали хоть что-то значить. А потом и устарели, потому что Эмиль больше не говорил со мной откровенно.       Я не знаю, сколько бы ещё продолжалась эта пытка, если бы не звонок школьного психолога. Женщина, представившаяся Джессикой, начала аккуратно расспрашивать меня о наших отношениях, о матери Эмиля. Я объяснил ей, что Элис умерла, и приготовился к обычному в таких ситуациях разговору, как нам все сочувствуют, но психолог лишь сказала:       — Вот как? Понятно.       Не знаю, почему это так меня насторожило, но я больше не пытался слушать её только краем уха, а постарался прочесть зашифрованное между строк послание. Между тем Джессика мягко перевела разговор на сексуальное воспитание подростков, и тут меня точно прошило током.       — Вы что, хотите сказать, мой сын — гей?       Джессика замолчала, точно я застал её врасплох. Но если уж говорить начистоту, я самого себя ошарашил не меньше. Это было тем самым недостающим кусочком мозаики, который я так долго искал. Конечно, Эмиль опасался говорить со мной, осознав своё не совсем стандартное влечение. Кроме меня у него никого не было, а значит, он не мог себе позволить потерять последнего родного человека. А я, осторожничая, никак не помогал ему, не обрисовывал своей позиции в этом вопросе. Он просто не мог и представить, как я могу себя повести. Должно быть, привычка искать корни всех проблем исключительно внутри себя подвела меня, и я пропустил момент, когда можно было легко вернуть доверие Эмиля.       Пока я укладывал в голове все эти разношёрстные мысли, Джессика призналась, что Эмиля видели с одноклассником. Я уточнил, сказываются ли его увлечения на учёбе и, получив отрицательный ответ, попросил не лезть в частную жизнь моего сына. Психолог извинилась и попрощалась.       Я, наверное, никогда не ждал Эмиля с таким нетерпением, как в тот день. Впрочем, я пока не мог понять, что сказать ему при встрече, как убедить, что я не причиню ему вреда и не откажусь от него, будь он хоть трижды геем. Да и как заговорить с ним на эту тему, когда я сам не мог теперь сказать, какая у меня ориентация. Должно быть, у Джессики в запасе было немало умных слов, подходящих к этой ситуации, но только я не мог себе позволить открыться даже перед психологом.       Когда же Эмиль всё-таки вернулся домой, я сделал, пожалуй, самую глупую вещь в мире.       — Сегодня звонили со школы, — сказал я и тут же пожалел об этом.       Мой мальчик поднял на меня глаза, его пальцы замерли, вцепившись в шнуровку кроссовок.       — Что им было надо? — спросил он.       — Школьный психолог расспрашивала, как мы живём, — я пожал плечами. — Ничего особенного.       Эмиль разулся и прошёл в гостиную, где плюхнулся на диван. Он был очень напряжён, даже побледнел.       — Просто расспрашивала? — непонятно зачем уточнил он, сжав колени ладонями.       — А что, ты всё-таки что-то натворил и меня вызовут к директору? — я пытался говорить шутливо, но мой голос дрогнул.       — Не смешно, — Эмиль зло посмотрел на меня. — Зачем она звонила, отец?       Я сел в кресло напротив него, стараясь выгадать хоть немного времени, но найти достойного ответа так и не смог. Молчание затягивалось.       — Мне показалось, что ей была весьма важна твоя личная жизнь, — договорив это, я понял, что снова выбрал неверные слова.       — И она рассказала тебе — почему?       Теперь он отвёл глаза, а его щёки залил лихорадочный румянец. Я физически чувствовал, насколько Эмиль взволнован — точно сейчас же готов вскочить и сбежать.       — Я попросил её не лезть не в своё дело, Эмиль.       Он повёл плечами, точно чувствовал на них неподъёмную тяжесть, а потом сказал, тихо и глухо:       — Мне кажется, что я гей. И если она именно на это намекала, то она права.       — В любом случае, это не её дело, — я протянул Эмилю ладонь, как делал всякий раз, когда мы доверительно разговаривали. — И моего отношения к тебе это тоже никак не изменит.       — Возможно, — он глянул на меня из-под чёлки. — Я пойду спать.       Я так и не дождался, чтобы он положил свою ладонь поверх моей.