Напиши меня

«Как стало известно из достоверных источников, некоторое время назад в Лондон вернулся известный художник Сэмуэль Хейг. Напомним, что исчезновение молодого человека было окутано множеством интересных деталей и слухов, таких, как гибель Оливии Берч, девушки, с которой мистер Хейг был замечен незадолго до исчезновения, или утверждений о психической нестабильности художника…» - Стервятники, - вырвался у меня свистящий шепот. Я не сразу заметил, как сжал край газеты. Моему возвращению посвятили целый разворот, украсив его не только подробностями жизни, но и фотографиями. Когда я увидел их впервые, дыхание мое сбилось от вида улыбающейся Лив, запечатленной пронырливыми СМИ. Отвести от нее взгляд казалось невозможным, и лишь спустя какое-то время я сумел подавить дрожь и взять себя в руки, заинтересовавшись содержимым. Это действительно потребовало много усилий с моей стороны. «…от интервью мистер Хэйг, как и прежде его родственники, отказался, и мы задаемся вопросом, где на самом деле все это время пребывал художник? Что заставило его скрыться, предварительно уничтожив картину, принесшую небывалую славу? Работа, с согласия самого художника, выставлялась в широко известной галерее, а потому столь беспрецедентный поступок…» Беспрецедентный? Мне хотелось смеяться. Это была моя картина, и я имел право делать с ней все, что считал нужным. «…потребовал вернуть работу в самом разгаре выставки, а затем сжег. Улыбку, что была на его лице в этот момент, сложно назвать нормальной» О, у них имелось даже такое фото. Впрочем, в том состоянии, в каком я находился тогда, я мог и не заметить вспышек фотоаппаратов. О последствиях своего поступка я тоже не думал. Поджигать что-либо практически в центре Лондона было не самым верным решением. Отцу пришлось приложить немало усилий в попытке замять разразившийся скандал и уберечь меня от тюрьмы. А затем, не без помощи брата, закрыть в психушке, - пронеслась в голове ядовитая мысль. Я прикрыл глаза, делая глубокие вздохи. Все это не имело значения. Не теперь, когда я обрел относительную свободу и больше не был заточен в стенах лечебницы. Я уговаривал себя поверить в собственные увещевания, однако забыть о предательстве родственников казалось невозможным. Осознание того, куда они меня поместили, теперь никогда не покидало меня, находясь на периферии сознания и не позволяя больше доверяться. Нет, никогда впредь я не совершу подобной ошибки. Пошевелив плечами в попытке хоть немного сбросить сковавшее напряжение, я вновь пробежал глазами по написанным строчкам, пропуская целые абзацы. Факты моей жизни, описания разгульного поведения, присущего, в общем-то, всякой молодежи, а особенно той, что находилась в столь богемном окружении, напоминание о статусе и положении моей семьи. Не было ничего, что не писали прежде. Видимо, отец постарался, скрыв правду как о моей болезни, так и о том, что на самом деле произошло с Лив на утесе; что послужило спусковым крючком моего безумия. Я хотел отбросить газету в сторону, но снова посмотрел на фотографию Оливии. Внутри все словно прижигали раскаленным железом, так больно было вспоминать о ней, но я не мог остановить себя, впитывая любимые черты. Пальцы дрожали, когда я проводил по контурам ее лица, ее улыбки. Я помнил нежность ее кожи, не мог бы забыть! - как не забыл ни одного момента, что мы были вместе. Порой меня мучили кошмары, в которых она раз за разом повторяла свой трагический конец, а порой всякое воспоминание о ней исчезало из моих мыслей, и тогда я тосковал по тем бессонным ночам. «…остается догадываться о том, что принесет возвращение Сэмуэля. Однако нет сомнений, что представительницы прекрасного пола будут счастливы его появлению. В свои 24 года при вполне заурядной внешности мистер Хэйг по праву считался дамским угодником. Стоит только вспомнить его роман с…» Я все же отбросил газету. Вполне заурядная внешность? Отчего меня не покидало ощущение, что автор статьи не просто не питал ко мне особой любви, что легко угадывалось в каждой написанной им строчке, но и завидовал? Я рассмеялся. Пусть не искренне и не от радости, но это все же был смех, звук, которого я не издавал слишком давно. Взгляд сам скользнул к зеркалу и, наклонив голову, я задумчиво уставился на свое отражение. Высокий и худой, я не был лишен мускулов: мой пресс не оставлял равнодушными женщин, которым доводилось его увидеть. Густые черные волосы, почти достающие до плеч, и практически черные глаза интересно смотрелись в сочетании со светлой кожей и легкой небритостью. Губ коснулась кривая усмешка, стоило вспомнить, как одна из любовниц описывала мою внешность не иначе как аристократическую. Кажется, именно это ее и привлекло – контраст холодной сдержанной внешности и горячего темперамента, который той ночью она испробовала не раз. А вот Лив мои темперамент и порывистость пугали, - отрезвила меня неприятная мысль, заставив улыбку и высунувшее голову тщеславие потухнуть. Я заставил себя не думать, до боли сжав кулаки. С некоторых пор я всерьез опасался сильных неконтролируемых эмоций, не зная, естественны они или всему виной расстройство психики, от которого спасали таблетки и частые беседы с психологом. И на очередную такую беседу я, кажется, мог опоздать, увлекшись чтением газеты. Не стоило этого допускать, как и не нужно было расслабляться перед встречей с новым врачом, благодаря которому отец и позволил мне вернуться в Лондон. Грустно усмехнувшись, я опустился на пол, пряча лицо в коленях. Минутная слабость, которую я оказался не в состоянии подавить. Я вернулся домой. Я должен был радоваться, а вместо этого чувствовал себя потерянным. Хотелось верить, что теперь все наладится и я смогу вернуть себе свою жизнь. Хотелось. Но отчего-то не верилось. Я еще раз глубоко вздохнул и, схватив пальто, покинул недавно приобретенную квартиру – подарок брата к моему возвращению. Я не спрашивал, что стало со старой, да и рассказывать мне не торопились. Полагаю, ее просто продали. В очередной раз за вечер заставив себя отбросить лишние мысли, я окунулся в жизнь Лондона, наконец почувствовав намек на счастье. Я любил этот город, и если, чтобы остаться в нем, мне необходимо было доказать свою адекватность, я был намерен сделать это.