Эволюция

На ноутбуке Джона открыт документ с рассказом о последнем деле. Больше половины текста ещё выделено жёлтым — нуждается в доработке. Он смотрит на эти строки, а взгляд затуманивается, и буквы сливаются в одну большую канитель, мельтешат, напоминая осенние листья. Солнце ещё согревает осенний воздух, а деревья кричат о скором приближении зимы — и без того яркие желтые листья подсвечивают солнечные лучи. Джон идёт с другом из колледжа, они говорят о ничего не значащей ерунде — об учёбе, девчонках и планах на следующее лето. Именно тогда, в той пустой болтовне звучат слова: «Она мне шепнула, что ты тоже ей нравишься». Удивительно, как чётко врезаются в память фразы, как явственно они увязываются со временем года, суток, людьми и обстоятельствами. Сейчас для Джона это ничего не значит — глупая шутка подвыпившего идиота. Однако тот случай так и не забылся. Желтый — всё ещё символ пустых надежд и бессмысленных раздумий.

***

— Я хочу рассказать тебе кое-что. Джон упрямо ходит по гостиной, опустив глаза в пол — будто выискивая слова своего последующего монолога в узоре ковра под ногами. Мысли скачут одна за другой, и Джон не успевает выбрать, с которой начать рассказ. Из открытого в гостиной окна на пол летят редкие капли дождя, а сквозняк немного проветривает голову. Кажется, что он только проснулся от зимней спячки и начинает отряхивать с себя пыль. — Наверное… Да. — Он останавливается, но взгляда не поднимает. Он продолжает им цепляться за предметы вокруг — за журнал на столе, за яблоки в вазе, переставшую писать ручку. Кажется, всё вокруг подталкивает к верным мыслям, заставляя творить смысл из воздуха. — Я заметил, что всю жизнь играю с самим собой в одну игру. Не знаю, можно ли назвать её любимой или уже осточертевшей. Может, ты тоже играл в неё… Да, наверняка играл. Наверняка поймёшь, о чём я. Ты выбираешь, кем быть — для друзей, знакомых, и тех, кого видишь в первый раз. Надеваешь маску, играешь роль. Может, конечно, никудышно играешь, и все сразу узнают, кто ты. Если получится — станешь великим актером, и твоей маской будут восторгаться, забыв, что это не лицо. Или потеряют всякий интерес, если провалишься. Джон замолкает, дёргается и оглядывается по сторонам — словно забрёл туда, куда не собирался, и теперь ищет указатели к выходу. — Так вот… О чём я?.. Игра. На деле это игра с самим собой — мастеришь маску, как бронежилет, проверяешь на прочность, находишь брешь и латаешь; в какой-то момент забываешь, что прячешься от других, и начинаешь прятаться от самого себя, потому что пока у тебя есть отмычки, их может найти кто-то ещё, а тебе этого не надо, совсем не надо. Глубокий вдох. Джон восстанавливает сбившееся дыхание и оглядывается на Шерлока. Тот сидит на диване, закинув ногу на ногу — удобно. Как психолог на приёме. На столе перед ним — чашка кофе. Шерлок меняет позу, протягивая руку, обхватывает чашку пальцами, согреваясь, затем подносит её к губам. Кофе не слишком обжигающий, и он делает несколько глотков, не сводя взгляда с Джона. Он не может отвлекаться, не сейчас, когда он почти сказал самое важное. Джон опускает взгляд, и чашка вновь оказывается на столе, по-прежнему нетронутая. — В нашу первую встречу. Ты многое рассказал обо мне и моей сестре. Как будто посмеялся в лицо — лучше бы посмеялся. Хреновый из меня актер, да? — губы Джона дергаются в нервной усмешке. — Ты просто взглянул на меня и всё увидел. У меня появилась надежда, что это не просто так. Я подумал… — к горлу подкатывает комок, и голос противно меняется. Он назвал бы его «нестабильным», а ещё «скулежом». — Я подумал, что хотя бы с тобой не нужно будет играть в эту игру. Не нужно будет… прятаться. Шерлок всё так же сидит на диване, молчаливо и не шелохнувшись, а Джон ждёт ответа, хоть какой-то реакции. Желание растормошить, растрепать, ударить растёт изнутри; он будто глотнул уксус и заел его содой — самая глупая пытка, но Джону хочется это сделать, чтобы наконец-то прочистить себя изнутри, выбросить всё лишнее и вывернуться наизнанку. Он хватает со стола чашку, замахивается и бросает, целясь точно в голову. Чашка с треском врезается в стену над диваном, разлетается на несколько крупных и множество мелких осколков и окрашивает обои тёмной жидкостью — в фильмах таким узором кровь разрисовывает стену, когда герой пускает себе пулю в рот. Холодный ветер раздувает занавески в гостиной. В кухне из плохо закрытого крана капает вода, отдаваясь мерным ритмом в ушах. Шерлок ждёт возобновления рассказа.

***

Проветрить квартиру от воспоминаний и собственной глупости не получается. Джон выгоняет себя на улицу и идёт в сторону Темзы. Влажная темнота вечера гонит его всё дальше по набережной. Он чувствует, как свежий воздух наполняет грудь; мысли редеют и исчезают с паром от дыхания. Это то, чего ему давно не хватало. Глоток кислорода, холодящего лёгкие, после которого он понимает, что всё ещё жив: сердце бьётся, а глаза различают свет фонарей и цвет неба над головой. Возможно, такой смысл — на самой низкой, первой ступени бытия, может быть — на самой высокой. Джон не знает. Снова начинается дождь, барабанит по навесу автобусной остановки. Несколько человек, тоже забывших зонты, прячутся от холодных капель — пара притихших девушек и один старик, готовый поделиться историей своей жизни. Джон видит в этом старике своё и чужое будущее. Потом будет плевать — что никто не слушает, что улыбаются виновато. Важно будет лишь рассказать — чтобы слова прозвучали, повисли в воздухе и так и остались. Не будет нужна помощь — не потому старики начинают говорить. Нужно лишь разорвать цепь мыслей, вращающуюся в голове, оборвать звенья и бросить — не наедине с собой, не в зеркало — и тогда, может быть, всё вернётся на круги своя. Джон бродит по городу, пока бой курантов на башне Елизаветы не возвещает о девяти часах вечера — тогда он берёт кэб и возвращается на Бейкер-стрит. Миссис Хадсон выглядывает в коридор, отмечает, что Джон жив-здоров-невредим, и возвращается к себе разогревать для него ужин. Джон поднимается в гостиную и садится в кресло, которое вдруг становится чужим. Оно чужое, потому что кресло напротив — пусто. Завтра он начнёт поиски другой квартиры. Вслед за ним в комнату проскальзывает Шерлок. Переливы синего шёлка лишь усиливают ощущение его эфемерности. Воспоминание прорезается в памяти, и он понимает, почему запрятал его так глубоко. Когда он дошёл до этого? В какой момент жизни это всё стало реальным? Он сидит напротив Шерлока и хочет лишь, чтобы он заткнулся, прекратил мыслить и существовать. В какой момент он перестал об этом сожалеть — об этих мыслях? Он чувствует, что ничего не остаётся — скоро последняя связующая нить будет, как финишная лента, с торжеством порвана им же. Страшнее всего, что Шерлок не подозревает. Он видит лишь, что Джона с каждым днём всё труднее выдернуть из его мыслей, а в редкие моменты беззаботности любимым развлечением становятся насмешки. Шерлок уверен в своей изобретательности — он обязательно что-нибудь придумает. Как же объяснить причину? Как без слов показать пустоту внутри, которая разрастается с каждым днём? Чем больше вырабатывает энергию Шерлок, тем быстрее растёт эта темнота, обращая всё — и плохое, и хорошее — в ничто. На Джона наваливается усталость — такой, кажется, не было даже вечером после Бартса. Тогда был вакуум: Джона закрыли в камере сенсорной депривации, отключив свет и перекрыв воздух. Теперь он оттуда вернулся, и собственная кожа вдруг стала ношей, а каждый грамм плоти напоминает, что всё ещё впереди, и ничто не закончилось для него. Джон чувствует жизнь, и это хуже, чем он мог надеяться. Он осознаёт себя в этот самый момент, и это замедление времени болезненно, как секунды перед взрывом. Его фантазия молчит — голос разрушит иллюзию. У Джона не получится воссоздать его в точности; кажется, он начинает забывать. Он остаётся в гостиной. Они вернутся к началу: там, где всё началось, всё и закончится. Джон уже не будет прежним, и жизнь перейдёт на новый виток спирали. Образы, которые открывает сознание, накладываются на окружающую обстановку. Она мешает видеть их ясно. Джон закрывает глаза. Мужчина в халате неподвижен — стоит напротив в покорном ожидании приговора. Джон подталкивает его к дивану, и тот даёт себя уложить, не сводя взгляда. Джон хотел бы игнорировать это, но смотрит в ответ, гладит по голове, будто раненного ребёнка, которому собирается дать его последнюю таблетку. Он притрагивается к губам, целует горячий лоб. Слова, которые он произнесёт дальше, будут концом всего этого безумия. Он вкладывает в них все остатки уверенности и шепчет на ухо, как колыбельную. — Ты не Шерлок. Так же неподвижен... Надо что-то делать. Зажмуриться! Тогда давление на капилляры приведёт в движение темноту вокруг.

***

На лбу разрастается багровое пятно. Кровь окружает голову ореолом, плавая в воздухе, и яростно устремляется к Джону, как локоны Медузы Горгоны. Джон раскидывает руки — змеи обвивают запястья, скользят вверх и выплёскиваются на лицо. Человек напротив спокоен. Ему не больно — ведь он плод воображения. — Я не Шерлок.