RR

Сехун возвращается домой, матеря на чем свет стоит метель, собственный похуизм и отсутствие шапки, ну и, естественно, свою жизнь, без этого уже никак. В наушниках играет мелодия из Сайлент-Хилла, и О представляет, что идет по проклятому городу, а вместо снега – пепел. Мягкий вкрадчивый голос Мелиссы Уильямс обволакивает слуховые рецепторы, а в мозг идут медленные импульсы, от которых щемит где-то в груди. Сехун шустро скользит по занесенной снегом наледи и мечтает о миске горячей лапши и кружке горячего чая. И немножко сдохнуть. Причем это желание не выходит из головы и прочно оседает где-то на подкорке. Мир душит серыми красками, и Сехун видит только один способ, как его раскрасить – омыть собственной кровью, и посмотреть напоследок яркие картинки своей ничем не выдающейся жизни через окрашенную ярко-алым призму, ведь говорят, что человек перед смертью видит это. Вот только... Сехун сомневается в том, что он человек. Слишком мало эмоций, слишком мало чувств, и фальшивые улыбки в расчет не принимаются. Он явно ощущает затхлый душно-приторный запашок тухлятины, который идет от его души. Что он увидит? Как закидывал камнями соседскую собаку? Как сидел и читал все лето, потому что лузер – наше призвание, смысл жизни и вечный крест, ибо болеть в жару может только явный лошара. Смешно. Было бы, если бы он сейчас мог улыбаться. А О только сильнее хмурится и опускает сощуренные до предела глаза в грязно-коричневую снежную кашу и прет к подъезду, как маленький заснеженный танк. Хочется действительно оказаться в подобном забытом городе неупокоенных душ, встать на огромную площадь и истерично и громко заорать «Заебало!» А потом дождаться сирены и провалиться во мрак, потому что духу уйти самому не хватит. О хлопает входной дверью и замечает, что Чонин уже дома, а с кухни бьет в нос аромат свежесваренного кофе. Хун морщится и, достав пачку сигарет из кармана, идет к нему, отшвырнув ботинки в угол. Там Чонин двигается в такт какой-то музыке, доносящейся из старого радио. Сехун коротко кивает и пододвигает пепельницу, а через минуту рядом с ним грохается кружка с чаем. Отхлебнуть – переслащено, но О не выпускает ее из рук, грея о теплые стенки закоченевшие от холода руки. Чонин подхватывает свой кофе и молча идет в единственную комнату, которая совмещает спальню и гостиную – при сложенном диване, на котором сейчас валяется скомканная простыня, пара подушек и одеяло. Сехун домучивает сигарету, горький дым от которой не лезет в него и заставляет постоянно кашлять, как заправского туберкулезника, и бредет за ним. Тот сидит на диване, поджав ноги под себя и пялится в телик со скучающим видом. Сехун подходит к дивану и опрокидывает Чонина на спину, покрывая поцелуями шею. Чонин смотрит в потолок и не реагирует даже тогда, когда дрожащие, так и не согревшиеся пальцы приподнимают футболку и медленно оглаживают грудь. Он чуть приподнимается, позволяя с себя стащить застиранную тряпку, и снова откидывается, запрокинув голову, подставляя шею и себя под отчаянные ласки. Сехун вздыхает, когда Чонин зарывается ему рукой в жесткие светло-русые волосы на затылке и расслабляется, прикрыв глаза. О добирается до искусанных губ и глухо стонет, когда Чонин подается бедрами навстречу и ответно покусывает кончик языка. Сехун любит долгие прелюдии, тягучие как карамель поцелуи и доводить до исступления себя и Чонина медленными движениями, не давая подолгу кончать обоим. Чонин любит делать это грубо, кусать бледную кожу до алых отпечатков зубов, после которых остаются синяки, и пощечины. Но когда Сехун долго дразнит его растянутую дырочку головкой, то немного входя, то водя ей по кругу, не проникая, целуя так, что выбиваются мысли, Чонин только мычит и пытается насадиться сам, вцепляясь в белоснежные мягкие половинки, на которых разбросаны фиолетовые синяки от сильных пальцев, и притягивает к себе ближе. О же продолжает его дразнить и царапать шею с подрагивающим кадыком, вцепляясь в нее чуть отросшими ногтями и немного сдавливать. Их секс похож на соревнование, кто оставит на теле партнера больше меток. Выигрывает всегда Сехун, потому что он успевает все – и расцарапать идеальную спину, когда Чонин сверху двигается в бешеном темпе, и оставить отметины на груди, когда опрокидывает его, чувствуя скорую разрядку, которая пока не входит в его планы, и разукрасить задницу синяками, когда Чонин стоит перед ним раком, уткнувшись лбом в подушки и сжимая до побелевших костяшек край одеяла. Чувствуя, что бедра начинает сводить, Сехун поднимается с дивана и дергает на себя мало соображающего Чонина, глаза которого затуманены диким желанием и усталостью от того, что член разрывается, прося о разрядке. Тот шатается и покорно следует за Сехуном, который прислоняет его лицом к стене, заставляя упереться руками, и имеет его так, как нравится Чонину, сильно оттягивая каштановые локоны и вдалбливаясь грубо с сочными шлепками, проходя губами по позвонкам и жадно их вылизывая, чувствуя на языке привкус солоноватой и безумно вкусной бронзовой кожи. Киму с запрокинутой головой остается только хрипеть и закусывать губы, впитывая в себя каждое движение и касание и принимая в себя теплую жидкость, тут же начавшую стекать по бедрам. Пока член не опал, О делает пару резких толчков, от которых у Чонина дрожат колени, и подхватывает любовника поперек живота, когда тот пачкает стену и оседает на пол. О тащит его к дивану и, особо не думая, швыряет его на подушки и ложится рядом. Телик, о котором они на время забыли, продолжает о чем-то вещать, и они смотрят новости. Нет ни объятий, ни поцелуев, ни переплетенных пальцев. Никакой нежности. Оба слишком устали выживать. Оба устали жить. Настолько, что даже любовь не помогает, а наоборот, впихивает их глубже в этот омут отчаяния, из которого им уже не выбраться. Капля нежности не согревает. Их любовь слишком грязная, слишком... умирающая и убивающая. Эмоции, рождающиеся в постели, будто пытаются выдернуть их, но недостаточно. Даже шрамы и следы на теле – словно пытаясь выбраться из кошмара, они намеренно причиняют боль. Но сон не уходит, значит это явь. - Ты не передумал? – спрашивает Чонин ровным голосом. А Сехун, не отрываясь от экрана, равнодушно качает головой в знак согласия. – Тогда... Завтра? *** «Даже красиво сдохнуть не получится», - хмыкает Сехун, когда они с Чонином сидят друг напротив друга на кухне. На столе лежат два револьвера, стоят высокие стаканы, на дне которых плещется янтарный виски со льдом. Обычно они ограничиваются соджу, которое им как раз по средствам. А потом уже будет все равно, хотя бы одному из них. Сехун нервно сглатывает, и получается слишком громко. Чонин перехватывает его руку, поднося пальцы к губам, мягко целует каждый и выдыхает «успокойся». Сехуну действительно страшно, хоть он и ненавидит свою жизнь, он не может представить, что она может так легко оборваться. - Ты веришь мне? – шепчет Чонин, который похож на Дьявола. – Сех, послушай, дороги назад нет, - и касается губами изящного запястья. Сехун прикусывает губу, тянет Чонина на себя и целует, ощущая на языке приятную горечь. Чонин притягивает его ближе за шею, а столешница больно врезается в грудную клетку. Неудобно, но так сладко. - Верю, - отвечает О и залпом допивает алкоголь, надеясь, что это отгонит ненужные сомнения, а Чонин продолжает вкрадчиво нашептывать. - Это не слабость, милый. Это выбор сильных. Решиться – сложнее, чем смириться и жить, как получится да как придется. - Пусть потом и в ад, - вырывается у Сехуна. - Никто не знает, есть ли он или нет. Это абстракция, нарисованная в голове у кого-то и раздутая до вселенских масштабов. Не все ли равно, где? Сехун, мы все равно уже грешны, ведь за мужеложество ворота в рай нам навек закрыты. Зачем гнобить себя здесь, если нам все равно мучаться там? - Сехун кивал в такт его слова, чувствуя приятную легкость в теле. - За нас, - О налил себе еще. Подняв стаканы в верх и залпом осушив, Чонин первым ухватился за револьвер. - Я оставляю по три пули, - Чонин высыпал на стол патроны, которые тяжело звякнули и раскатились по ровной поверхности стола. – Шансы фифти-фифти. До первой... смерти... – Чонин слегка запнулся. – Если остается кто-то в живых, то пусть и не думает о самоубийстве. - Я понял, - Сехун завораженно наблюдал, как Ким вставляет патроны один за другим, не веря, что этот маленький кусочек свинца может оборвать его жизнь. - Где ты их достал? – спросил он, поднимая глаза. Чонин не отрывался от своего занятия и заряжал револьвер Сехуна. - У Исина. У этого прохвоста еще не то можно достать, - усмехается Ким и подрагивающей рукой протягивает оружие. – Давай только быстро. Ты целишься мне в лоб, я – тебе. - Ха, тогда я стану убийцей, - смеется О, скорее истерично, чувствуя, как внутри все замирает, а висок щекочет капля пота. - Не станешь, - огрызается Ким и тут же прикусывает язык, но О уже вливает в себя новую порцию. - На счет три, - они оба крутят барабан, а затем прислоняют холодное дуло ко лбу напротив. Сехун дрожит, Чонин храбрится и пытается казаться равнодушным. - Раз, два... – хором считают... - Погоди, - хрипло смеется Сехун. – Думал, что я совсем идиот? Он откидывает барабан, в котором на месте все шесть зарядов. Ким дрожит, но откидывает свой и показывает точно такой же, заполненный пулями. О поднимает недоумевающий взгляд на Чонина, а тот смеется и почему-то шепотом отвечает: - Я бы не смог уйти без тебя. Сехун видит, что в глазах Кима в уголках уже скапливаются слезы, он щелчком возвращает барабан на место и снова направляет дуло на смуглый лоб. У него не остается сомнений, и Чонин это видит и повторяет его действия. Сердце колотится как бешеное, но слишком поздно думать о ценности своей жизни, когда уже нет обратной дороги. Он же сам это сказал, так к чему сомнения? Глаза в глаза. Короткий кивок. - Три!