Петр Первый и Алексашка Меншиков

Хмурь в окне, Нева и утро, Огуречный пью рассол. Кубок весь из перламутра, Но в башке лишь стук да звон. Ассамблея, в самом деле, Ох, вчера, ох, удалась - Бабы юбками вертели, Били каблучком, смеясь. Не плясал царь, как ни звали, Всё сидел и много пил. Крикнул, чтоб возок подали, На ночь глядя укатил. И теперь главою маюсь, Чую задницей беду: Что случись, не оправдаюсь И спасенья не найду. Так и есть. Вдруг шум и грохот, Разбегается дворня. Сапоги стучат (ну, плохо!), И сам Петр уж у меня. А из глаз летят всё искры, А в руке, ты глянь, ухват. Тычет в нос бумагой быстро: «Да-а, проворовался, гад!!!» Счет подложный та бумажка, Он и стал полосовать: «Тать поганый, Алексашка, Бросишь, сука, воровать!» Кинул в угол, вытер руку. «Ладно, на сей раз прощу. Вот тебе, мил друг, наука, Я сто шкур с тебя спущу!» Сел за стол, сломал горбушку, Смотрит хмуро на меня. Я ж, не глядя на Петрушку, Силюсь жар унять огня. Всё болит, и взгляд я прячу, Вперив зенки в потолок. Только мне и там маячит Черный локон, завиток. Блеск в глазах, слова, что кинул С этих дивных пухлых губ... Только б свистнул, я б отринул Всех - и девок, и подруг! Сяду рядом (что-то баешь), Я уйму содомский пыл. Скрою, спрячу, не узнаешь То, как я тебя любил.