Пройденный путь.

Путешествие подходило к концу, и глядя на китайских солдат,убивающих виртуальных жителей городка, давно уже мертвых в реальном мире, Кормаки вспоминал свою жизнь. Жизнь делилась на три части. Первая была спокойной и уютной, слегка присыпанная грустью из-за отсутствия матери и каких-никаких, но перемен. Жизнь в Убежище 101 текла равномерно и блекло. Зато все были доброжелательны, а у него был самый лучший папа на свете. Кормаки рос под стать окружению, добрым и вежливым ребенком. Он знал, что за пределами Убежища совсем не так безопасно, но так же знал, что всю свою жизнь проведет здесь, как многие до него. Как его родители. Первый виток изменений пришел не после экзамена на работоспособность, а через три года после. Изменения сначала были почти незаметны, его обычно лучащийся заботой и жизнерадостностью отец был чем-то обеспокоен, он часто о чем-то спорил со Смотрителем, а иногда Кормаки заставал его сидящим за монитором с невидящим взглядом. Вид у отца был в такие моменты отстраненным и печальным, словно он-предыдущий ходил в маске. Кормаки не нравилось подобное предположение, и в один из таких моментов он тронул отца за плечо, вытягивая из неизвестных ему, но видимо тягостных размышлений. Джеймс тогда встрепенулся, как ни в чем не бывало потрепал его по волосам, отшутился, и стал собой прежним. Только перед сном Кормаки заметил мимолетный взгляд, грустный и виноватый. И.. решительный. А через несколько дней его последний безмятежный сон в Убежище был нарушен звуками сирен. Вообще-то, Кормаки долгое время казалось, что он все еще спит. Что папа совсем не покинул Убежища, никто не убит, за ним самим никто не гонится, а Смотритель все такой же строгий, но добрый и надежный страж. Это чувство не покинуло его и на солнечном свете. Впервые увидев наружний мир, Кормаки побрел, куда глаза глядят. Как его тогда не пришибло, он потом не мог объяснить ничем, кроме своеобразной удачливости. Не зная ничего о наружнем мире, он умудрился не попасться ни к супермутантам, ни к рейдерам, ни даже к обычным, но очень диким и многочисленным собакам. Первый жестокий урок прошел без явной угрозы расстаться с жизнью, но оказался серьезным испытанием для психики. Он оказался похищен самыми настоящими пришельцами. Несмотря на жестокость действий, на корабле пришельцев удача его не покинула. На Землю он вернулся с ворохом ощущений, которых не хватало в Убежище, трофейным оружием и каким-никаким, но планом. Мозг, как говорится, встал на место. Он проснулся. Несмотря на просьбу отца его не искать, Кормаки решил пойти наперекор. Потому что папа вряд ли планировал, что Смотритель попытается его убить, и Кормаки придется покинуть Убежище насильно. С этими мыслями Кормаки начал свое поисковое путешествие. Вторым уроком стала встреча. Мимолетная и ужаснувшая его встреча с девушкой, на которую кто-то навесил взрывчатку. Она умоляла о помощи, но Кормаки ничего не смог сделать. Девушка отпрянула в отчаянии, надежда в глазах сменилась животным ужасом. Она побежала, истошно и жалобно крича. И взорвалась у него на глазах. Он застыл, смотря на кровавые куски тела, разлетевшиеся на несколько метров. Очнулся он от дикого гогота издали. Несколько обитателей Пустошей радостно ржали над свой удавшейся шуткой. Рейдеры, вспомнил Кормаки вопли девушки. Это они убили ее. Просто так, ни за что. Дезинтегратор словно сам собой оказался в руках. Несколько минут спустя Кормаки впервые убил человеческих особей. Разумных, говорящих, чувствующих. Без всякого сожаления убил, ибо сомневался в первом пункте. Разумными рейдеры не были. Дальше убийства становились всё привычнее. Ему повстречались супермутанты, потом снова рейдеры и первое их обиталище. Кровавые сетки супермутантов померкли перед деяниями рейдеров, и в следующие встречи Кормаки отстреливал этих говорящих нелюдей, едва завидя, уже не считаясь с тем, что они выглядят, как люди. Третьем уроком стал Питт. Моральные и этические ценности домашнего вежливого мальчика снова дали трещину. В Питте было рабство. В нечеловеческих условиях существовали такие же люди, как он, а другие такие же люди их сторожили и заставляли работать на благо города. Когда началось восстание, ему пришлось выбирать между убийством людей и рабством. И.. он выбрал семью. В этот раз не было ни правильного выбора, ни меньшего зла, была лишь идея светлого будущего, за которое пришлось сделать адом настоящее, и был один невинный младенец, ставший символом этого светлого будущего. И Кормаки просто не смог, как бедные рабы, увидеть в ребенке только лишь символ. Не тогда, когда рядом стояла мать ребенка. Восстание подавили, а Кормаки приняли как своего, но он покинул Питт так быстро, как только смог. Не потому, что его жгли взгляды обреченных на рабство. Нет, несмотря на порушенные чужие надежды и судьбы, сделать выбор оказалось легко. Он сбежал, потому что тяжело оказалось сдерживаться и не убить правителя, строившего светлое будущее на костях и крови. Его смерть не дала бы ничего хорошего, кроме новых мучений и еще одной невинной жизни, которую рабы обрекли бы на существование в виде живого антибиотика. Как в насмешку, после Питта он наткнулся на Парадиз-Фоллз. На предложение снова сделать выбор и стать рабом или работорговцем под похабные оценивающие взгляды, Кормаки выстрелил первым и начал настоящую бойню без колебаний. Освобожденные рабы благодарили бледно улыбающегося парня, и разбегались. Заметив среди них и детей, Кормаки поставил работорговцев на одну ступень с рейдерами. Легкое сожаление из-за своей несдержанности куда-то ушло. Словно давая передышку, дальше он попал во вполне цивилизованные общества, побывал в Арлингтонской библиотеке и Историческом музее. Кроме разумных, повстречал он и диких гулей, приручил различных животных, наладил теплые отношения с достойными разумными, тем самым вновь обретя веру в лучшее, но так и не напал даже на признак следов отца. Стремясь решать дела мирно, Кормаки в какой-то момент совершил ошибку. Это произошло в отстроенном отеле, в котором гостевали как-то выжившие после постапоклипсиса сливки общества. В том же отеле стремились жить и разумные гули. Познакомившись с такими еще в Историческом музее, Кромаки вызвался стать посредником и разрулить взрывоопасную ситуацию. Именно с его помощью гули заселились, несмотря на ворчание бедолаг-аристократов. Кормаки убедил их, что мирное решение - лучший выход. Правильный. Проходя некоторое время спустя мимо отеля, Кромаки решил в нем отдохнуть, и с удивлением обнаружил среди постояльцев только гулей. В недоумении обойдя отель, он спустился в подвал.. то, что он там увидел, повергло его в шок. Настолько сильному, что он едва не побежал убивать гулей, которых впустили сюда с его помощью. И которые так отплатили! Нет, он смог себя сдержать. Мертвым постояльцам отеля он уже ничем не мог помочь. Хотел бы он вернуться назад по времени и принять решение перестрелять гулей! Ведь, как он думал после, гули не имели права требовать вселения, раз законные жильцы были против. Были, словно догадывались, что их ждет.. Этот урок Пустошей он хотел бы забыть, вырезать из памяти одним кровавым куском и выкинуть на помойку. Картина наружнего мира становилась четче. Несмотря на дикость, малую ценность человеческой жизни и откровенную жестокость, не исчезли и человеческая культура и сострадание. Люди выживали как могли, но далеко не все решили перейти невидимую грань, отделяющую человека от нелюди. Кормаки помогал как мог, не в силах сделать иначе. Помогал грубым, потерявшим веру в жизнь разумным гулям, жестоким и одиноким детям, вынужденным выживать без веры во взрослых, помогал и взрослым, попавшим в беду. Несмотря на вероятность снова ошибиться, как это произошло в злополучном отеле, Кормаки действовал на страх своей совести, влезая даже туда, куда, по здравым размышлениям, влезать бы не стоило. Зато удалось побывать на самой настоящей свадьбе, спасти андроида, может быть даже подарить миру надежду на новое озеленение. В пути попадалось и плохое. Почему-то глядеть на скелеты в почти целых домах, таких, как на Минном поле, было тяжелее, чем на изуверские сцены рейдерских набегов. Смотреть и видеть призраков прошлого, которых смерть застала спящими. Которым повезло не проснуться, в отличие от других, они не увидели смертоносные облака, не почувствовали плавящий жар и с ума сводящее бессилие. Но все равно именно эти неповрежденные предметы быта, вековая пыль и глубокая, дремавшая тишина на фоне хрупких побелевших костей вызывали желание сбежать из этого царства обреченности. В жилые дома Кормаки старался не заходить. На Пустошах ему довелось наткнулся на Убежище, другое, но все-таки заранее родное. Подозрения появились еще на входе, и радость притупилась. Убежище оказалось разрушенным. Не веря, он решил поискать другие Убежища. 92-е встретило тишиной, а закончилось головной болью. В 106-м все оказалось еще хуже. Картина вырисовывалась уже не просто ужасной, а жуткой. Кормаки не мог понять, как такое возможно. Зачем были нужны все эти эксперименты, почему желание людей быть в безопасности обернулось для них кошмаром ради каких-то тестов? Неужели люди и до Войны бывали нелюдями, и даже имели власть отдавать подобные приказы, которые не гнушались исполнять другие люди? Ради чего? И всё ли было в порядке с его собственным, родным Убежищем? Может даже там.. Мировоззрение дало трещину. Третий виток произошел, когда он копался в Джефферсоне. Там он нашел информацию о самом себе. С трудом приняв, что родился далеко не в Убежище, а именно здесь, и что всё, что он знал о своих родителях, если и правда, то далеко не вся, Кормаки с удвоенной энергией бросился на поиски. И вот, наконец, Транквилити и еще один выбор. Несмотря на жесткие условия и жестокость, решать чужие судьбы стало легко. Даже в этот раз, убивая замученных маньяком людей и обрекая самого маньяка на муки одиночества до скончания дней. Пустошь закалила его, обучила и усердно пережевала в нечто новое этический и моральный кодексы. Но не сломила. Кто иной может стал бы исполнять задания маленькой деспотички, Кормаки же, выслушав первое задание, молча ушел в Заброшенный дом и включил систему отказа. Кто иной назвал бы это наивностью, но он просто не мог заставить себя делать то, что было плохим и никак не оправданным. Даже если иногда придется ошибаться и даже если миру было бы лучше без людей. Несмотря на рейдеров и других нелюдей в облике людей, как в Андейле или наемников из Когтя, Кормаки не хотел и не собирался опускаться до их уровня или уничтожать всех и вся из-за их существования. Поэтому он обезвредил бомбу в Мегатонне, привел ребенка в Ривет-сити к последней родственнице, помог безумному ученому, после помощи которому пришлось лишний раз лезть под землю и еще раз уничтожать гигантских муравьев, принес скрипку старой женщине за благодарность, и многое другое. Все это, ради веры в лучшее. Будущее, разумных, себя, в конце концов. Если это и наивность, то лучше и быть наивным. Он смог пройти этот путь, с потерями и болью, но по-крайней мере, он смог найти отца и посмотреть ему в глаза, не сожалея о своих поступках. Даже если весь пройденный путь, всего лишь начало.