Выжившие

Он мало что помнил, а вернее не помнил совсем ничего. На пару секунд очнулся уже в телеге, когда подъезжали к городу, а до того и после – провал. Потом рассказывали, перешептываясь, как западный подотряд вернулся, в надежде застать командира в живых и как его вытаскивали из-под обломков разрушенного здания, на которое, по всей видимости, упал убитый им титан, когда разведчик в попытке передислоцироваться оказался погребенным под грудой черепицы и кирпичей. Весь переломанный, в корках подсохшей крови, с несколькими рваными ранами, он чудом дожил до оказания квалифицированной медицинской помощи в госпитале, где его латали, сшивали, заковывали в гипс, вправляли кости и суставы. Но он выжил, и первым, что сказал, едва открыв глаза через несколько дней, было еле различимое, с трудом выговоренное ссохшимися потрескавшимися губами: «Нанаба» и тот, кто сидел рядом, тут же поспешно ответил: «Жива». Тогда он заснул тяжелым глубоким сном. *** Она прекрасно всё помнила. Особенно залитое кровью лицо Гергера и свой последний полет и последний удар на поражение – последний успешный удар. А потом только беспомощные взмахи обломанным клинком, гигантские уродливые лица, огромные беззлобные глаза и адская, ни с чем не сравнимая боль в правой ноге. Отряд майора Зоэ подоспел в тот момент, когда в живых остались только перепуганные рядовые – бывшие кадеты сто четвертого корпуса и распятая в руках гигантов Нанаба. Успели в последний момент. А если бы десятью секундами раньше… Ханджи думала об этом, наскоро перетягивая жгутом то, что осталось от правой ноги младшего офицера, приказывала себе не думать и не получалось. Кровь никак не хотела останавливаться и майор, ругая себя последними словами, прилагала все усилия, чтобы сохранить хотя бы эту жизнь, и черт с ней с ногой - все пали, а ты живи. Нанаба пришла в себя уже в городском госпитале. С трудом разлепив глаза, осмотрелась. Светлая палата, солнечный день. Где Майк? Первая мысль, которая билась в раскалывающейся от тупой боли голове - где он? Потом врачи сказали, что жив. Лежит в палате на верхнем этаже, пока без сознания. И она успокоилась. И с тех пор молчала. Каждый день отстраненно наблюдала, как перевязывают её израненные руки, меняют повязки на глубоких порезах, которые затягивались на удивление быстро. И та, главная рана тоже быстро затягивалась. Об этом Нанаба не думала. Когда-то она то ли прочитала, то ли услышала о том, что с людьми случается то, чего они больше всего боятся. Потому суеверно запрещала себе бояться потерять своего командира, но этого, другого, страшного перестать бояться не могла - остаться калекой. Сколько таких она повидала за свою службу в легионе – десятки. Были бы сотни, но многих из-за обширной кровопотери не удавалось довезти до стен. А её вот удалось довезти – зачем? Нанаба уже знала, что это дело рук Ханджи, что это она колдовала, прижигала, перетягивала, молила и начинала осознавать, что теперь ненавидит её. Зачем, Господи, зачем? Боль от этих мыслей была сильнее боли в ноге. В ноге, которой уже не было. *** Когда Майк полностью пришел в себя, к нему явился Ривай и ровным своим, спокойным голосом поведал о битве с Колоссальным и Бронированным, о похищении Эрена, о том, как его отбили, обо всем, что уже узнал от остальных, о ранении Ирвина и, отведя глаза в сторону, сообщил: — Из тех твоих, что там были, выжил только один солдат. Она здесь, в другом крыле. И Майк старался поскорее встать, чтобы пойти и увидеться с ней. Но теряя терпение, в тот же день пристал к осматривавшему его врачу с просьбой разрешить его выжившей подчиненной, если она чувствует себя лучше, чем он, выдать пропуск на его посещение. Врач уточнил имя нужного майору разведчика и удивленно пожал плечами: — Вам не доложили? Она потеряла ногу. Майку показалось, что он оглох, уши внезапно словно ватой заложило и он потряс головой, вызывая острую боль в затылке: — Но она ведь жива? Врач посмотрел сочувственно. Ему говорят: боец его ноги лишился, а он: «Жива? Жива?». Толку, что жива, ей уже не покомандуешь. Когда ушел врач, Майк лежал, отстраненно глядя в потолок и жалел, что не спросил, когда сможет встать. Он постарается поскорее. Чтобы суметь пройти по длинному, остро пахнущему лекарствами коридору, спуститься по лестнице, открыть выкрашенную белой краской дверь и увидеть свою Нанабу. Скорее бы. Через восемь дней, когда из палаты на нижнем этаже вышла медицинская сестра и, виновато улыбаясь, сказала, что раненая отказывается его видеть, Майк не поверил своим ушам. — Я уверен, Вы неправильно её поняли, - даже ослабевшим после ранений и долгого лежания он был сильнее невысокой женщины средних лет, которая всё-таки упорно встала, загораживая дверь, и обеспокоенно проговорила: — Пожалуйста, она в ужасном душевном состоянии и сказала, что не желает видеть Вас. Хотите довести её до истерики? Пожалуйста, уйдите. Он передавал записки и целые письма, написанные неровным почерком, следствием боли в вывихнутом правом плече, но они оставались без ответа. Ханджи, сама впавшая в какую-то психологическую прострацию, монотонно успокаивала его: — Не упорствуй. Это последствия шока. Нужно время. Но он не желал мириться. В душе поселился панический страх, что она теперь не захочет увидеть его никогда. И снова писал записки и письма, остающиеся без ответа, приставал к врачам, сестрам пока ему матом не объяснили, что она впадает в предистерическое состояние, когда слышит в коридоре его голос, накрывается одеялом с головой и до следующего утра отказывается хотя бы нос высунуть. — Хотите до сумасшествия довести? *** — Тебе необходимы прогулки. Ханджи, чувствуя ответственность за эту спасенную ею жизнь, находила время, чтобы навестить несколько раз в неделю. — Пойми, нужен свежий воздух и стабильное душевное состояние, иначе ты не поправишься никогда. Нанаба смотрела в окно, лениво ковыряя ложкой остывшую кашу. Есть не хотелось, пить она старалась как можно меньше. — Не дури. Тебе сделают протез, хороший, я сама этим займусь, как только закончится весь этот ужас. Будешь жить как полноценный человек, я обещаю. Нанаба молчала. Она молчала не всегда, изредка поддерживала разговор на общие темы, комментировала рассказы Ханджи, но при попытке заговорить о своем ранении или о Майке замолкала, уставившись в одну точку. — Вы всё равно рано или поздно увидитесь. Возьми себя в руки, в конце концов. Ирвин потерял руку, но продолжает работать головой. И ты сможешь, дадут какую-нибудь должность при штабе. Уж тебе-то точно дадут. Молчание. Майор наклонилась, вынимая из забинтованной руки ложку, зачерпнула остывшей каши и, другой рукой надавив на челюсть, сунула Нанабе в рот: — Ешь. Вспомни, мать твою, кто ты. Завтра будет прогулка, - и на заискрившуюся в поблекших глазах панику ответила, - плевать мне хочешь ты или нет. *** День выдался не слишком солнечным. Небо хмурилось густыми облаками, подгоняемыми порывистым ветром и навевало бы тоску, если бы душа могла затосковать ещё сильнее. Ханджи, толкая перед собой жуткую конструкцию, называемую инвалидным креслом, шагала по редкому скверу, изредка роняя какие-то незначительные фразы, больше погруженная в мысли о поездке в деревню с исчезнувшими жителями. Она даже не сразу заметила Майка, бредущего позади, как приблудный пес, который боится, что подойди он ближе прогонят камнем или палкой, а когда увидела, остановила кресло у ближайшего каштана и дальше пошла одна, двигаясь по расчищенной дорожке. Когда Нанаба поняла, почему Ханджи её бросила, первым её порывом было убежать. Бежать и не оглядываться, не видеть того, кто встал за её спиной едва дыша. Но пальцы, на мгновение вцепившиеся в подлокотники, тут же расслабились и руки безвольно опустились на колени. Не побежать. Обойдя её, Майк, преодолевая боль в левом бедре, сел прямо на землю и положил голову на единственное теперь колено, прижимаясь к нему колючей щекой. Молча. Всё, что роилось в её голове эти недели, вдруг упорядочилось, выстроилось и сформулировалось ровными, четкими предложениями. Она теперь обуза. И для него, и для себя. Вспомнилось как она, дурачась, брызгала на него в жаркий день водой и убегала, а он носился за ней по комнате и подхватывал на руки, она дергала ногами, пытаясь вырваться, и хохотали оба, как сумасшедшие. За этим воспоминанием потянулись другие. Как он выхаживал её после пневмонии, упросив врача отпустить после основного курса лечения из лазарета. Как прикрывал своей широкой спиной, когда она, намаявшись с горой документации, уснула на общем собрании у командора. Как он штопал её вещи, потому что сама она делает это из рук вон плохо. Вспомнила его записки и письма. На глазах выступили слезы, разве он мало её любил, чтобы заслужить такую неблагодарность, такое пренебрежение, такое неверие в его чувства. Чувствуя щекой её худую ножку, такую тонкую, слишком хрупкую для солдата, Майк глушил в себе это неуместное, ужасное, отвратительное чувство – чувство радости. Ну, вот и всё, она никогда больше не пойдет в бой, не бросится на титана с обнаженным клинком, не рискнет жизнью, не вскочит на лошадь, чтобы нестись в гущу дикой битвы. Никогда. От этих мыслей должно было быть больно, но сердце стучало сумасшедше радостно и он, не в силах сдерживаться, улыбался. Макушки коснулась прохладная перебинтованная рука. Майк поднял голову, наконец, взглянув в это бледное, с заострившимися чертами родное лицо, по которому катились крупные слезы и увидел ответную, такую знакомую, чуть ироничную, ласковую, так любимую им улыбку. Он поднялся, стараясь не морщиться от боли, и наклонился близко, чтобы всё-таки поцеловать и замерев так, касаясь своими губами её губ, прошептал: — Я буду носить тебя на руках.