Смешная и безразличная

Я всегда знала, что смогу свободно дышать, упоительно и заворожено наблюдая за клубами теплого воздуха, бесследно таящего в зимний вечер. Это переполняло меня тревогой и надеждой на то, что все станет как прежде, моем, тогда еще детском, попсово-скучном возрасте, где нет места посиделкам в джазом кафе, под звуки саксофона и твоего голоса… Ты никогда не любила джаз, к которому привыкла позже. Видимо, говорят не зря, что человек привыкает ко всему, что любит тот, с кем он проводит свое время. Надо же, а ты ведь и вправду никогда никого не любила, прячась за своими незамысловатыми очками, под которыми находились твои горчично-медовые глаза, такие же незамысловатые, переполненные безразличием ко всему окружающему. Я помню, неприлично раскачиваясь на стуле того джазового кафе, ты смотрела на меня с таким безразличием, с таким раздирающем кожу безразличием, что мне хотелось выплеснуть содержимое своей чашки прямо тебе в лицо, после чего выйти, демонстративно прервав получасовой музыкальный сет, и расплакаться. Горькими, злыми, совсем неумелыми слезами, заранее прощая себе слабость, дрожание рук и покалывания в кончиках пальцев, чувствуя во рту отвращение от твоих поцелуев и тех слов, которые я когда-то говорила тебе. Жгучее желание в тот момент промыть себе рот с мылом, вызвало головокружение, отвлекая от прекрасных звуков саксофона. Ты сидела, эгоистически-непонимающе уставившись на меня, медленно раскачиваясь на стуле, и я понимала, как сильно я тебя ненавижу. Тягучая волна недоумение обволокла мой разум, и я, в тысячный, а может, в миллионный раз, думала о том – зачем я когда-то сказала тебе то, что совсем не стоило говорить? Едва сдерживая влюбленные слезы, дрожащими губами говоря тебе о том, чего ты совсем не готова была услышать. И когда я, будучи безнадежно влюбленной овцой, промолвила это, сжавшись в комок, не решаясь моргнуть, ты просто улыбнулась. Так широко, оскалив свои зубы, что мне казалось – ты вот-вот рассмеешься. Но ты так и молчала – первую, а затем и пятую минуту, отворачиваясь куда-то в сторону, будто меня и вовсе не было – сидящей перед тобой, сжавшись, как маленький котенок, в клубок и самыми преданными глазами смотря на тебя, такую безразлично-непонимающую. С того вечера я помню лишь одно, как волнительно пробежала по позвоночнику дрожь, путаясь в курчавых волосах, тот момент, когда ты просто встала, поправляя свою юбку и куда-то удаляясь. Ты была так глупа, не замечая никого на своем пути, вечно путаясь в паутинах любовников и давно забытых признаний в любви, которых ты слышала миллионы, и в этих несчастных миллионах – затерялось и мое. Робкое, неприлично наивное и пугливое. С тех пор мы не виделись, если не считать, что однажды я увидела тебя проезжающей в каком-то автобусе, ты по-прежнему безразлично наблюдала за чем-то в окно, и едва ли заметила меня… Но с тех пор, когда прошло несколько лет, и я сидела в небольшом баре – появилась ты. Такая же эффектная и холодная, самоуверенная, привлекая внимания всех вокруг, одна лишь я, облокотившись на стол, с упоением слушала музыку, думая о том, как бы избавиться от навязчивых мыслей о тебе, которые до сих пор не давали мне покоя. Морской пеной выбрасывая на берег моменты наших идиотских, но все-таки, наших встреч, нелепых воспоминаний, твоих безразлично-медовых глаз… Ты села прямо напротив меня, заказав себе белый чай, который терпеть не могла, что слегка удивило меня. Но едва принесли твой заказ, ты протянула кружку мне, ласково улыбаясь. Мой любимый белый чай. Ты все так же молча сидела, вдумчиво смотря на мое несколько постаревшее и измученное лицо, как будто старалась найти в нем что-то, что было в тот безумный вечер. То ли дрожащие губы, то ли сумасшедшие глаза, то ли румяные от смущения щеки. Во всяком случае, я не подала вида, что меня это волнует, поэтому, прикрыв глаза, отвернулась к музыкантам. После чего ты, совсем обезумев от наглости, наклонившись через стол и хитро улыбаясь, тихо проговорила: «Ты ведь скучала». Ты сказала это так уверенно, ни в одной нотке голоса не колеблясь, так тихо, что я едва расслышала твои слова… Глаза широко распахнулись, а сердце забилось в три раза быстрее, словно птица, давно сидящая в клетке, решила вырваться наружу, чтобы увидеть свет. Я обернулась к тебе, просто и глупо смотря на твои незамысловатые очки, и на то, как ты неуклюже раскачиваешься на стуле, и только скользнув взглядом по твоему, все еще хорошенькому лицу, я заметила улыбку. Широкую и глупую, будто ты вот-вот рассмеешься. Будто не ты, незадолго до моего чертового признания, как ненормальная наваливалась на меня, прижимаясь влажными губами к моим, творя полнейший беспредел, забираясь холодными руками под майку, сходя с ума от такой близости. И я понятия не имела, что с тобой произошло. Понятия не имела, пока в тот самый джазовый вечер, просто не вышла, медленно бродя по заснеженным улицам, стараясь найти какой-то оправдание тому, почему ты так поступаешь. Глупо и эгоистично, как маленькая девчонка, которой не купили леденец. Но еще позднее, когда, вероятно, давно пришло время, чтобы забыть эту историю, мне попался руки твой дневник, потрепанный и неаккуратный, с небрежным почерком, будто ты всегда куда-то спешила. И я, вдумчиво читая эти строки, поняла, что в твоей жизни тебя никто и никогда не любил, тогда же и появилась я, и совсем объяснимо было то, как ты была шокирована и напугана, надо же… Надо же, - повторяла я про себя, как только люди могут пугаться того, чего всегда были лишены, и именно поэтому, отказываться от того, что могло бы быть их. Я еще долго разбирала твой дневник, читая самые искренние стихи, всматриваясь в каждую строчку, и вспоминая твое лицо: смешное и безразличное. Смешное и безразличное.