Возможны осадки

***

Дождь со снегом. И снег с дождем. И дождь без снега. И снег без дождя… И обещанные «местами осадки» уже который день выбирают те самые места, где бывает Дженсен. Затихают на время павильонных съемок и обильно выпадают за воротник, стоит только выйти за дверь под обещанную «переменную облачность» и обещанный же ветер «порывами». – Ноябрь. Канада, – напоминает себе Дженсен, перешагивая лужу только для того, чтобы тут же угодить в соседнюю. Ноябрь забирается под куртку ветром, ноябрь слякотью хлюпает под ногами, ноябрь морозит руки и оседает холодными каплями на волосах… Если обобщить, то ноябрь – это грязь, туман, мокрый снег, хандра… И, ясное дело, «ноябрь – это круто». Если, конечно, верить мнению Джареда, у которого ноябрю открыт беспроцентный кредит всепрощения за День благодарения и индейку, которой «ешь, сколько влезет» (будто в остальные дни они на сухом пайке!). Нет, в ноябре никто не осудит Эклза за то, что в момент, когда эхом режиссерскому «снято» Джаред откликается-выдыхает «устал», Дженсен мысленно ликует: ну, наконец-то! Сам Дженсен устал еще с утра. С минуты пробуждения. С минуты, когда услышал громовой топот ног по лестнице и чуть приглушенное натянутым на голову одеялом счастливое повизгивание собак. С момента, когда вспомнил, что ему предстоят ночные съемки «на свежем воздухе» (чересчур свежем, как на его вкус), сочетающие в себе то, что Дженсен не всегда готов сочетать: влажную от мороси одежду, промокшую обувь и привычные (но порой просто невыносимые) шутки Джареда. И да – как бы это ни звучало, – то, что Джаред устал и притих, сейчас определенно кстати… Через полтора часа съемочный день подходит к концу и Дженсен, застегивая куртку под горло, натягивая капюшон, выглядывает в окно: прикидывает маршрут от дверей павильона до дороги и машины, выискивает взглядом тропинку между луж и лужиц… Джаред – как и всегда нараспашку – торопит: – Давай, старик. Пойдем уже… И только хмыкает в ответ на недоуменный взгляд Дженсена и его мрачный комментарий «застегнись что ли… на тебя смотреть холодно». – Не так уж и холодно, – спорит друг. – Мне – нет. Это ты вечно мерзнешь. Ты только скажи, я выпрошу у Клифа тебе шапку… Ну, знаешь, из тех, что его жена вяжет… в виде рыбьей головы… Дженсен отмахивается. И выходит под дождь. Вслед ему несется усталый смех Джареда и «до завтра» кого-то из команды. Дженсен бурчит в ответ «пока» и надеется, что это самое «завтра» порадует его отсутствием дождя и снега. Или (да, Дженсен – реалист) хотя бы дождя… «Завтра» встречает Дженсена пронизывающим ветром, дождем и непривычно мрачным Джаредом. И Дженсен снова напоминает себе: «Канада. Ноябрь. И ноябрь когда-нибудь закончится»…

***

В машине тепло, и Дженсен почти засыпает. Клиф болтает о чем-то своем – фоном, как радио. И, как и радио, разговаривает сам с собой. Дженсен не поддерживает разговора, а Джаред и вовсе, кажется, спит, прислонившись головой к стеклу дверцы, опустив нос в застегнутый (в кой-то веки!) воротник. Начинается новый день – часы работы. И Дженсен этому только рад. Дин Винчестер, его персонаж, – порывистый, резкий, вечно готовый к бою – лучшее лекарство от осенне-зимней хандры. Джареду, должно быть, сложней: у его героя Сэма как раз «осенний» характер... – До встречи, парни, – прощается Клиф. – Ага, – хрипло откликается Джаред и морщится. А Дженсен понимает: что-то не так. Разговорчивый Джаред – это Джаред. Громко смеющийся Джаред – это Джаред. Даже раздраженный или рассерженный Джаред – это Джаред. А вот молчаливый Джаред – это Джаред и проблемы. А друг и проблемы, напарник и проблемы – это проблемы Дженсена. – Прекрасно! – дверца машины захлопывается с оглушающим стуком, а Дженсен прикидывает, чем его еще порадует грядущий день. Джареда он нагоняет у трейлера.

***

– Ты как? – спрашивает Дженсен, хотя ответ ему в целом ясен. И Джаред отвечает так, как и полагается отвечать на риторические вопросы: пожимает плечами. И только пару секунд спустя неуверенно поднимает кулак с оттопыренным вверх большим пальцем – «все ОК». Потом Джаред кашляет и под осуждающим взглядом Дженсена меняет жест, машет рукой – «да так, ничего». – Так обычно и бывает, если бродить в ноябре с расстегнутой курткой, – комментирует Дженсен и сам не понимает, зачем. – Учту, мамочка, – огрызается Джаред и вдруг ухмыляется – не с досадой или раздражением, так, по-доброму. – Что, уже «включил» Дина? Дженсен кивает. И злится. Потому что болезнь Джареда прекрасно дополняет гадкую картину ванкуверского ноября. А еще потому, что – Дин или кто другой тому виной – он волнуется за друга.

***

В гримерной Джаред тут же собирает вокруг себя толпу сочувствующих и готовых помочь, а Дженсен злится еще сильней. Не то чтобы Джаред просил, чтоб ему приносили чай и доставали из личных запасов леденцы с ментолом… Не то чтобы Джаред кому-то пожаловался, скорее, наоборот: он будто уже сейчас Сэм Винчестер – как и все персонажи боевиков, условно неуязвимый… Но факт остается фактом: вокруг Падалеки кокон любви и сопереживания, и Джаред в этом коконе, как рыба в воде… А Дженсен считает, что Джаред заслуживает не мятных таблеток, а хорошего подзатыльника и пары «штрафных» часов после съемок в компании с маркером, доской для пометок и приказом пару сотен раз написать на ней «в ноябре я всегда буду застегивать куртку». Дженсен представляет себе эту картину: понурого Джареда у доски, десятки строчек с нелепым обещанием, что Падалеки, конечно же, не сдержит, – и усмехается. И щедрый Джаред кидает ему на колени ненужный Дженсену леденец от кашля.

***

Долгих три часа спустя голос у Джареда почти пропадает, количество загубленных сцен стремится к бесконечности, режиссер хмурится и прикрикивает, а Джаред (наконец-то!) выглядит виноватым. И Дженсен почти удовлетворен. Увы, «почти» – ключевое слово, определяющее общее настроение. До своего трейлера Джаред бредет слишком медленно, опустив голову и кашляя через каждые два шага, а Эклз, провожающий его взглядом, признается себе: он вот-вот пополнит армию заботящихся о Джареде, черт его дери, Падалеки.

***

Вообще-то, на площадке дежурит медперсонал. Но Дженсен еще не готов стать Джареду врагом, пока нет. Потому в трейлер к другу он приходит сам, изрядно опустошив стационарную аптечку и пару косметичек сестер по оружию – из той самой армии сочувствующих, в которой и сам теперь, вне всякого сомнения, тянет лямку. Джареда он находит под двумя пледами и подушкой, полупридушенным взгромоздившимися на него собаками, потным, краснощеким и почти полностью дезориентированным. – Пей, – Дженсен ставит перед другом кружку с обжигающе горячим "ТамиФлю" и клянется себе, что, если Падалеки начнет с ним спорить, он – видит Бог! – довершит то, что не удалось Сэди и Херли. Джаред, конечно же, спорит. – Что это? – он придирчиво осматривает стакан и содержимое, пытается принюхаться заложенным носом (ну-ну, вперед!), на запах определить, что ему предлагают. – Лекарство, – отвечает Дженсен и чувствует себя полным идиотом. Большим идиотом он чувствует себя только в следующие пару минут, когда Джаред демонстративно отодвигает стакан, хрипя нечто вроде «спасибо, нет», а Дженсен начинает убеждать друга в очевидном: от лекарств, как правило, становится лучше. Джаред смотрит на него мутным взглядом, что-то бормочет, кашляет и в итоге выдавливает то, что заставляет Дженсена снова выйти на ноябрьский холод и начать переговоры о переносе съемок – сегодня им, так или иначе, не грозит снять что-нибудь приемлемое: – Это ведь "ТамиФлю"? От него в сон клонит… Дженс, если я это выпью, я уже не встану.

***

До дома Дженсен тащит друга почти волоком. Упирающийся Джаред, сквозь кашель убеждающий «я сам, нормально, и вообще…», не облегчает задачи. На Дженсене висит сонный Джаред, в руке – два поводка и пакет из аптеки; собаки рвутся к дому (и будет чудом, если они в итоге не уронят в ноябрьскую слякоть всю их нелепую команду)… И Дженсену уже совершенно не важно, что теперь его куртка расстегнута – Дженсену жарко, будь у него свободны руки, он бы её и вовсе снял!.. В доме идут бои местного значения. В прихожей – локальный конфликт по поводу того, что собак нужно покормить, и Джаред, конечно же, может сделать это сам («Дженс, не будь такой мамочкой!)… В гостиной - новый бой: нет, Джаред не пойдет в комнату, он «всегда болеет на диване»… Дженсен клянет и вслух, и про себя ни в чем не повинную Канаду, куда более виноватый ноябрь, снег, слякоть… Но не Джареда. И Дину Дженсен завидует молча. Почему-то Дженсену кажется, что Джареду будет обидно слышать, что его друг предпочел бы сейчас нянчится с, по его мнению, более сговорчивым пациентом, младшим Винчестером… Дженсен уходит в свою комнату ближе к полуночи, оставляя Джареда в гостиной. Друг нашпигован лекарствами, как индейка яблоками, и наконец спит. И Дженсен тоже идет спать – уставший, раздосадованный, злой… Недоумевающий, как друг мог так разболеться за какой-то день. И, конечно же, не допускающий и мысли, что Джаред, заверяющий, что проснется здоровым, может оказаться прав.

***

Дженсена будит солнце. Над Ванкувером впервые за многие дни – чистое небо. Из гостиной доносится хриплый, но бодрый голос Джареда – он за что-то журит собак. Так Дженсен понимает: ноябрь подходит к концу. Впереди морозный декабрь. А декабрю открыт беспроцентный кредит – за Рождество и рождественские каникулы. И в декабре, конечно, возможны осадки… Но Дженсен полагает, что снег без дождя – это то, что он, в целом, может пережить.