My beloved daughter

      После прекрасного, пышно цветущего весной Кулдагара эльфийская крепость, ныне известная как Отрубленная Рука[1], казалась особенно пугающей. Точнее, уже не крепость, а её развалины.       Она уходила в самое сумеречное небо, угрожающе темнея на фоне исчезающего тумана; из-за того, что башни с одной стороны были обломаны, она выглядела, как зазубренный клык чудовища. Глубокий ров зарос водорослями и тиной, смрад тянулся до самой долины. Совершенно не укладывалось в голове, что когда-то это место было красивым.       - Ну что, мои эльфийские друзья? – тифлинг[2] Аль’Хеззаар, видимо, единственный был не подвержен влиянию легенд, страшных историй и доводам здравого смысла. Он разгильдяйски крутил на пальце кольцо с полусотней отмычек и периодически начинал насвистывать не слишком приличные песенки. – Судя по вашему виду, вам хочется удрать отсюда так, чтобы облако пыли осталось. Боитесь привидений?       - Не богохульствуй, - отозвалась молоденькая жрица с чёрными косичками. – Тебе отлично известно, что привидения тут есть. Их неоднократно видели и слышали.       - Брось, Илауна! – отмахнулся тифлинг, недовольно мотнув шипастым хвостом. – Пьянь в Кулдагаре тебе и не такое расскажет, да и суеверные крестьяне тоже!       - Спорить с Илауной сложно, Аль’Хеззаар, - включилась в разговор яркая брюнетка в красной мантии волшебника. – Я могу объяснить тебе всё с научной точки зрения, если ты не желаешь уверовать в религиозную.       - Ардис, прошу тебя, только не ты!       - К сожалению. Так вот, крепость была разрушена из-за побочного действия охранной магии, мифаль. Существа, заключённые здесь – это не совсем призраки, это живые эльфы и орки, узники астрального плана… Кроме того, имел место темпоральный стазис…       - Переведи на Всеобщий для таких пустоголовых, как я. Если не трудно.       - Нечего язвить. Темпоральный стазис – это временной сдвиг. В результате солдаты обеих сторон принимают любого незваного гостя за врага и немедленно атакуют его. И они могут появиться в комнате в любой момент. То есть если мы сейчас зайдём туда и никого не обнаружим – это не значит, что мы навеки в безопасности и можем творить тут, что вздумается.       - Какая досада! Я как раз мечтал исписать стены нецензурной бранью, а если верить тебе – в любой момент появится злобная эльфийская мумия и даст мне пинка под зад.       - Аль, - наконец прервал молчание один из мрачных воинов, пепельноволосый мужчина с бледным лицом по имени Джелар, - последствия могут быть куда страшнее. Так что лучше спрячься за широкой спиной кого-нибудь из нас двоих.       Пятеро путников всё приближались к Отрубленной Руке. Почти полностью рассвело, утро дыхнуло прохладой, так что путешественники зябко кутались в свои плащи. Крики птиц разрезали тягостную тишину.       - Эй, друзья, - снова подал голос тифлинг, откидывая капюшон. Озорное юношеское лицо смотрелось бы милым, если бы не бесцветные змеиные глаза и небольшие рожки на лбу. – Нет ли ощущения, что вернулись на родину?       - Ностальгия забирает, братишка, - ответил ему другой воин, до того печально вглядывающийся в поросшие мхом башни. – Потому что после такого поражения, как тут, нашей расе уже не подняться.       То ли из-за рассвета, то ли просто по счастливой случайности призраков в крепости не было. Путники нервничали, беспокойно озирались по сторонам; юная жрица Илауна тихо молилась. Здесь застыло бесконечное горе. Боль. Ужас. Даже весёлый обычно Аль’Хеззаар притих. Шаги всей пятёрки гулко отдавались эхом по главному залу первого этажа.       - Здесь когда-то принимали гостей, - сказал Джелар, оглядывая помещение. – Тут же кухня. А на втором этаже должны располагаться мастерская, библиотека и алхимическая лаборатория. Башня Волшебников – южная.       Они шагали осторожно, боясь оступиться и продавить прогнившую доску; мозаика на стенах кое-где осыпалась, но всё равно можно было разглядеть изображение Древа Жизни.       - Это ведь работа Киреаэля Серого Плаща![3] – восхищённо воскликнул другой воин. – Древо Кореллона[4]. Детали мозаики – кусочки нефрита, яшмы и золотистого жемчуга. Когда полностью рассветёт, оно будет сиять золотистым светом, а при луне – серебристым.       - Лаэрис, Лаэрис, ты уже не в школе искусств, - Аль’Хеззаар похлопал товарища по плечу. – Странно, что орки не разрушили эту красоту и не вынесли до последнего осколка.       Илауна, судорожно сжимавшая в руке святой символ Кореллона Ларетиана, ощутила неясный позыв прикоснуться к дереву. Девушка обладала пророческим даром, который в храме считался особенным талантом, но на деле приносил чаще мучения и страх. То, что было скрыто от всех, иногда и правда было лучше не видеть.       Дотронувшись до мозаики, эльфийка на миг отключилась от реальности. Темнота накрыла её взор, застыла; звонко рассыпалась на крупинки, рассекаемая тяжёлым ударом орочьего топора, такого близкого, как будто Илауна стояла тут столетия назад, поглощаемая сонмищем врагов. Сотня многоликих, но одинаково диких, полных предсмертного ужаса криков переливалась в ушах. Визжание орков и вопли эльфов, мужчин и женщин, рвало душу в клочья. Лязг металла смешался с ними, и тут всё стихло. Раз в несколько секунд раздавался гулкий стук булавы, крошащей драгоценную мозаику, и грубые руки набивали карманы своему хозяину.       Жизни её сородичей, сотворивших Руку Селдарина, каждую картину и статую, каждую мозаику и гобелен, танцующих дивные танцы и поющих древние баллады, играющих свою чарующую музыку, стоили несколько осколков яшмы и нефрита.       - Эй, Ардис. Как думаешь, этот Ларрел опасен? – голос тифлинга вернул Илауну в реальность. Девушка мотнула головой, словно выныривая со дна глубокого, пронзающего холодом озера. Пусть Ардис скажет, что не опасен… Ведь так хочется помочь бывшему Архимагу крепости.       - Трудно что-то прогнозировать, - колдунья провела рукой по роскошным чёрным волосам. - С одной стороны, у лича больше шансов сохранить разум, чем у любой другой нежити. С другой – он может быть обозлён своим поражением и любым напоминанием о нём. Мальчики, пожалуйста, доверьте его нам с Илауной. Дипломатия – наше всё.       - Боишься, что он сотрёт нас в порошок за лишнее слово?       - Нисколько. Просто я… Сочувствую ему.       Он совершенно точно заметил их сразу, но никак не отреагировал. Даже не шелохнулся в своём тяжёлом на диво хорошо сохранившемся кресле. Сидел, сплетя пальцы на груди и глядя прямо перед собой. Гости восприняли это спокойствие как приглашение подойти ближе.       - Достопочтенный Ларрел? – спросила его красивая волшебница в алом одеянии. Лич кивнул, скрипнув костями, и перевёл взгляд на полуразрушенную астролябию, когда-то построенную им и его другом к восхищению и зависти окружных правителей.       - Приветствую вас, странники, - произнёс лич. Его голос поражал глубокой, ледяной чистотой. Это был голос вечно молодого мужчины, а не древней нежити. Пришельцы переглянулись, только жрица Илауна не могла оторвать от бывшего архимага взор. Она мотнула головой, но видение не пропадало: в бархатном кресле из красного дерева сидел высокий, статный эльф с тёмно-пепельными, почти чёрными волосами, собранными в низкий хвост. На бледном лице с правильными чертами сияли невероятные глаза насыщенного фиолетового цвета. Его мантия была расшита рунами и символами элементов. Илауна моргнула, и фантом замелькал; девушка снова видела потемневший от времени рослый скелет с горящими, как свечи, глазницами, в обрывках некогда роскошных одежд. – Что привело вас ко мне?       - Нам нужна ваша помощь, Мастер, - ответила ему волшебница. – Но для начала… У нас есть для вас кое-что важное.       - Важное? – переспросил ледяной тенор, и фиолетовые глаза фантома, видимого только Илауне, наполнились такой жуткой мукой, что она вздрогнула. – Ничто не может быть важным для меня. Я мёртв. И не потому, что Лабелас Энорет проклял меня, превратив в баэлнорна. А потому, что я не уберёг свой народ. И я не уберёг Ивейн.       - Это… Это касается вашей дочери, - нерешительно сказала колдунья.       - Что ещё вы можете мне сообщить? Что она погибла от рук этих предателей? Я знаю это и без вас, - мелодичный тенор загремел на весь зал, создавая звуковую волну. – Я знаю, что она страдала в последние минуты своей жизни… Из-за дварфов, которые решили отомстить мне! Отомстить за то, что я расторг с ними союз! Чего хотели эти жадные чудовища после того, как продали оркам своё зачарованное оружие? Без него оркам не дождаться победы! Без него наши бойцы выкинули бы врага прочь! Но для дварфов нет святого, для них есть только жадность, только золото, только Аббатор![5] – пришельцы испуганно съёжились от крика Ларрела. – Она до последнего не верила мне… Не верила, что они теперь против нас. Моя бедная девочка. Они убили её, – глаза-свечи ярко горели, не в состоянии наполниться слезами, хотя слёзы и звучали в ледяном теноре.       Джелар и Лаэрис переглянулись, готовые в любой момент выхватить мечи. Лич казался враждебным в своей душевной боли.       - Возможно… Вы всё-таки измените своё мнение. Вам нужно знать, - жрица бесстрашно приблизилась, коснулась руки Архимага. Она чувствовала не кости, а живую плоть. Тёплую гладкую руку.       Их глаза встретились.       Моя маленькая девочка. Ещё ребёнком – первая среди всадников и воинов. Горячая, безрассудная. Я только и успеваю догонять тебя и заплетать обратно твои вечно расплетающиеся от бега светлые косы, чтобы ты, дочь Архимага, выглядела хоть немного поаккуратнее. Ты любишь жизнь больше, чем любой из нас; я бросил свои попытки заставить тебя заниматься магией ещё в твоём раннем детстве. У тебя быстрый ум и ты читаешь взахлёб, но тебя настоящую я вижу, когда ты несёшься на разгорячённом пегасе на высоте, от которой даже у меня, взрослого, захватило бы дух, когда ты подшучиваешь над степенными чародеями и жрецами и деловито миришь разобидевшихся друг на друга малышей. Пожалуй, я и тогдашний король дварфов, Джамот, выглядели примерно так, как эти капризные, надувшие губы детишки. Мы видели только свои ничем не подтверждённые обиды, и жертвами нашей глупости стали оба наших народа.       Твоё рождение повлекло за собой смерть твоей матери. Когда я узнал, что жизнь моей любимой женщины забрал ребёнок, я метался по комнате, как загнанный зверь, швырял во все стороны молнии и проклинал всех богов: ребёнок ведь мог быть и другой, а она была такая одна-единственная…       Годы спустя я буду выть и рвать на себе волосы за то, что посмел тогда сказать.       Уже через несколько дней я забрал тебя у кормилиц, укачивал и кормил из бутылочки сам. И видел в тебе светлые волосы и черты твоей матери и свои фиолетовые глаза. Ты доверчиво засыпала у меня на руках, цепляясь пальчиками за мой амулет Архимага, болтающийся на цепочке. И смотрела на меня так серьёзно, что я всей душой верил, что ты уже понимаешь все мои сказки и колыбельные.       Моя родная девочка. Мой свет.       Я не должен был отпускать тебя. Что бы ты ни делала и ни говорила. Приставить к тебе всю стражу, которая осталась в крепости. Я ведь знал твоё безрассудство и что ты сбежишь в Дорнс Дип именно ночью… Я бы продал душу за то, чтобы спасти тебя, загородить собой от удара вражеского топора, и пусть Кореллон приберёт мою грязную душу, только бы ты жила, только бы горел твой взор.       Сейчас я хочу только увидеть тебя ещё хоть раз, возложить цветы на твою могилу, просить у врага возможности узнать, где ты похоронена. Отдать за это любые сокровища.       Но Лабелас Энорет, проклиная меня, забрал эту возможность навсегда.       - Ларрел… - по щекам жрицы струйками текли блестящие слёзы. – Дварфы не убивали её. Они были готовы примириться с эльфами Руки Селдарина, но орки прорвали линию защиты Дорнс Дип. Ивейн шла на последний бой вместе с Джамотом и другими… Дварфы возвели ей памятник в Зале Героев.       Лич недоверчиво смотрел на неё глазами-свечами. Девушка коснулась его руки, передавая ему видение – величественный монумент из мрамора, единственный эльфийский среди дварфских королей и первосвященников, освещали многочисленные факелы. Два фиолетовых сапфира изображали огромные миндалевидные глаза девушки, решительно занёсшей меч над головой.       Ларрел дрожал, мука искажала лицо-череп. Он должен был быть рядом, встать под ливень орочьих стрел, вынести её с поля боя на руках. Его дочь погибла героиней, и уже десять поколений дварфских воинов поклоняется её смелости и несгибаемой воле. Ему было смертельно стыдно.       - Спасибо, - выдавил Архимаг, и его звучный тенор на этот раз был еле различим. – Я привязан к этому месту, но не могли бы вы выполнить мою просьбу?..       Илауна кивнула. Она не вытирала слёзы. Пусть текут…       Лич торопливо подошёл к столу, занимающему почти половину зала. Только сейчас путешественники заметили вазу с пышным лиловым цветком, живым посреди тлена.       - Отнесите это к её памятнику, - тихо произнёс Ларрел. – Просто оставьте там, это бессмертное растение, его вывели в нашем дендрарии. Славился на весь континент. Оно одно в своём роде. А у моей малышки должно быть всё самое лучшее. Даже сейчас. [1] Отрубленная Рука, до разрушения – Рука Селдарина, - эльфийская крепость, созданная для сохранения культурных традиций. Включала обширную библиотеку, лаборатории магов и алхимиков, имела первые телескоп и астролябию, лучший дендрарий и зоопарк с редкими видами животных и птиц. Охранялась Певцами Заклинаний и Певцами Клинка, отрядом всадников на гиппогрифах. Система защитной магии крепости, мифаль, была использована в последней битве Архимагом Ларрелом, но вышла из-под контроля и обратила всех сражающихся в призраков. Лабелас Энорет, эльфийский бог жизни и долголетия, проклял его, сделав баэлнорном (эльфийский лич) и привязав к крепости. [2] Тифлинг – человек с небольшой примесью крови демона, от ¼ до 1/8. [3] Киреаэль Серый Плащ – известный эльфийский скульптор и мастер мозаики. [4] Древо Кореллона – Древо Жизни, появившееся из Первичной Водной Стихии, на его ветвях стоит первый эльфийский город. Кореллон Ларетиан – верховный бог пантеона эльфов, прародитель расы. [5] Аббатор – злое божество дварфов, покровительствующее накоплению и богатству, презирает духовные ценности. В пантеоне дварфов находится в опале.       Дорнс Дип - подземный город дварфов, граничащий с Рукой Селдарина.       Примечание: на самом деле дварфы не продавали оружие оркам, это сделал торговец-дроу Ним Деспана. Но это стало известно только потом.