Ирис

Норман сидел на жестком стуле и смотрел на своего младшего брата. Он приходил к нему редко, стараясь как можно меньше соприкасаться с этим миром. Он был противен себе самому, но видеть брата таким с каждым разом становилось все невыносимей. Норман признавал, что это делало его слабым, уязвимым. Иногда ему хотелось, чтобы брат умер тогда, чтобы врачи не смогли его спасти, собрав его, словно мозаику. Он стал беспомощным инвалидом, рядом с которым так или иначе должен был находиться человек, следящий за всеми его передвижениями. Норман даже был рад, что часто их разделяют континенты, часовые пояса, разные виды деятельности, что у него зачастую так много работы, что не хватает двадцати четырех часов. Хорошо, что Яспер не знал, чем в последнее время занимается его старший брат, иначе он мог бы и отвернуться от него. Как бы ни относились они друг к другу сейчас, оба понимали, что зависимы от слабой связи, что остается между ними. - Синьор Аркс, Вам налить еще кофе? - в комнату заглянула девушка, которая последние месяцы была приставлена к его брату. Норман заметил, как судорожно дернулись уголки рта его брата, и тут же представил, как могли бы вспыхнуть его слепые сегодня глаза. - Благодарю, синьорина, - он отрицательно покачал головой, следя за тем, как рука брата уверенно двигается у холста, создавая потрясающие картины. Яспер Аркс был и оставался талантливым художником и пианистом, и рядом с ним взрослый и успешный адвокат, одно имя которого заставляет знающих вздрагивать, Норман Аркс чувствовал себя неполным, ущербным. Лишенным чего-то важного, что смог уловить его лишенный зрения и способности двигаться брат. - Ты снова уезжаешь? - спокойно спросил Яспер, не поворачивая головы к собеседнику. Он не видел, но словно каждой порой ощущал движения воздуха вокруг старшего брата. Тот не двигался с той минуты, как зашел. Фарфоровая чашечка с уютным звуком опустилась на блюдце лишь единожды, но Яспер был уверен, что брат не сделал ни глотка, лишь пригубив терпкий напиток. - Дела, - тот пожал плечами и отвел глаза, но тут же спохватился, что делает это по привычке, выработанной годами. Он поморщился, не заметив, как брат удрученно покачал головой. - Есть ли такая сильная необходимость моего пребывания здесь? - вновь спросил Яспер, не надеясь получить ответ. - Не могу ли я вернуться в Италию? - Нет, - голос Нормана стал сухим, даже надтреснутым, холодным. Было видно, что обсуждать здесь нечего. - Разве тебе здесь плохо? - и он насмешливо проследил за девушкой в легком платье, которая надевала вельветовый пиджак и аккуратные туфли-лодочки. Она была какой-то необычной, но углубляться в эти мысли он себе не позволил. - Нори хорошо заботится обо мне, - голос юноши был теплым, каким-то обволакивающим. - Теперь у меня есть друг, - и он улыбнулся, раздвинув тонкие губы, но как-то не слишком искренне. Словно присутствие рядом красивой юной женщины его больше утомляло, нежели доставляло удовольствие или помогало в жизни. - Прошу меня простить, - Норман вздрогнул, когда у него за спиной возникла девушка, пахнущая какими-то очень взрослыми духами. Это чрезвычайно ей подходило, потому что он не смог бы представить себе её иной. - Вы не будете столь любезны и не довезете меня в район Токийского залива? Мне нужно попрощаться с другом. - С Мирой? - тихо спросил Яспер, и его старший брат вздрогнул. Так называли дочь его работодателя, осужденную за убийство родного брата с особой жестокостью. Та, от которой не должно было остаться даже праха. Яспер никогда не был знаком с Мирандой Вентер, потому не мог обсуждать её с кем-то посторонним, тем более с этой девицей. Но Норман Аркс давно уяснил, что случайностей в этой жизни не бывает, потому следовало присмотреться к девушке повнимательнее. Впрочем, у него всего лишь час или даже чуть меньше, чтобы это сделать, - потом он вновь надолго покинет Японию. - Да, - чуть печально произнесла девушка, и Норману показалось, что за пушистыми ресницами радужка голубых глаз полыхнула золотом. "Всего лишь солнечный блик", - решил он для себя, не желая вдаваться в мистику, которую так полюбил его брат после аварии. - Хорошо, синьорина, я отвезу Вас куда скажете, если это доставит удовольствие моему брату, - произнес он спокойным учтивым тоном ученого, читающего лекцию. - Как могу к Вам обращаться? - деловито спросил Норман, давая понять, что то обращение, что прижилось между ней и Яспером, его совершенно не устраивает. - Минория Эурос, - словно нехотя представилась девушка, смотря куда-то в сторону холста юного художника, который сложил руки на коленях, отложив кисти в сторону. Его пальцы были заляпаны краской, словно только что на его руки некто плакал через радугу. Лицо его было напряженным, похожим на восковую маску, словно одно это имя причиняло такую же боль, как и не слушающиеся теперь ноги, но продолжавшие нестерпимо болеть время от времени. - У Вас красивое имя, - вежливо произнес Норман, поворачиваясь к девушке спиной и снова обращаясь к брату. - Ты пишешь что-то новое? - он хотел было встать, обойти мольберт и оценить творение художника, но Яспер остановил его легким движением ладони. - Нет, брат, это старая работа. "Ирис", - и он поморщился, словно от боли. Норман покачал головой: эта картина никак не давалась его даровитому брату еще до аварии, странно, что он вновь взялся за неё теперь, когда не видел ни красок, ни оттенков. - Надеюсь, когда я вернусь, ты сможешь показать мне уже законченное произведение, - с теплой улыбкой добавил Норман, поднимаясь и направляясь к выходу из квартиры, где его уже ожидала девушка Минория, имя которой будоражило своей тягучестью. Ему хотелось уйти как можно быстрее, сегодня его сильнее обычного тяготил этот разговор, эта встреча на несколько минут. Сегодня ему как никогда хотелось окунуться в мир сухих документов, улик и обвинительных речей, чтобы заглушить странную тягучую боль в солнечном сплетении, некую несвойственную ему тоску. - Возможно, брат, - тихо произнес ему в спину Яспер, до боли сжимая кулаки и по привычке зажмурившись. - Но ты ничего не поймешь, Кунсайт, - ручка кисти в его пальцах с треском разломилась в тот момент, когда в замочной скважине повергнулся ключ. Он и не заметил, как кисть оказалась у него в руках, и теперь поморщился, отбрасывая ненужный теперь предмет и смотря на холст. Он не видел, но ему казалось, что каждый оттенок задуманной картины отпечатался на сетчатке его глаз, что он видит и чувствует каждый мазок кисти, даже самую тонкую линию. А еще он знал, что однажды, когда он сможет закончить эту картину, сила Целителя излечит его самого, вернувшись в его ладони так же неожиданно, как жаркая Цепь появилась в руках Минории Венерианской, оказавшейся однажды на пороге его квартиры, чтобы предложить свои услуги по уходу и помощи. 1. "Ирис" должен был стать симфонией цвета, какофонией оттенков, песней печали о прошлом и радостью ожидания от будущего. Он давно задумал эту картину, давно представлял себе всю жизнерадостность полотна, которое должно было давать зрителям тепло и радость. Яспер начинал её трижды, каждый раз разрезая почти готовую картину ножом, ломая подрамник, сжигая все без остатка. И смотрел, смотрел бесконечно долго, как плоды его творчества поглощает огонь. То, с чего он начинал писать, становилось концом. Он помнил, что первым всегда брался за красную краску, не понимая, отчего его тянет именно к этому цвету. Он пах опасностью и пеплом, хотя окружающие ощущали лишь душный запах краски. Теперь он знал, что он всегда ощущал рядом присутствие девы Карнил Марсианской. Он помнил, что в первой своей жизни Карнил была вспыльчивой и злой, презрительной к слабым и вместе с тем великодушной. Она всеми силами добивалась благосклонности отца, которому не было до неё никакого дела, и не терпела соперников. Никто и никогда не называл её Карнил, предпочитая лунное имя Рейана, более мягкое и величественное, данное марсианской деве в те времена, когда на Луне правила Селена. Она всегда любила красные розы, нераспустившиеся бутоны которых, казалось, готовы лопнуть изнутри и вытечь наружу сладким соком. Розы, которые были похожи на спелые ягоды, столь любимые её матерью. Лишь избранные знали, что в дворцовом саду на Марсе есть небольшой уголок, где эти розы пышно цвели, словно бы подпитываемые жизненным соком Карнил. После падения Лунного королевства от этого цветника осталось лишь пепелище, а мертвые цветы устилали выжженную землю, напоминая уродливых поломанных кукол. Яспер знал, что в этом мире есть Каролл Флайм, ставшая успешной звездой бродвейских подмостков лет тридцать назад. Он помнил её еще ребенком, не сознавая, что знает её многие века. И тогда она казалась ему яркой, горячей, но в то же время какой-то опустошенной. Словно бы она заполняла внутреннюю блеклость внешней яркостью и антуражем. У неё были гладкие черные волосы, постриженные под мальчика в стиле молодой Одри Хепберн, она носила одну длинную серьгу, ярко подводила глаза и красила губы, не казавшись при этом пошлой или вульгарной. Она любила юбки-карандаши ниже колен и шелковые блузки или плотные водолазки, курила папиросу через мундштук и постоянно скрывала темные глаза за пушистыми ресницами. Красный был её цветом. Он не помнил ни одного её выхода под софиты или под нещадные камеры, чтобы на неё не было хоть одной детали этого яркого цвета: шарфик или браслет, кольцо с рубином или яркая помада на пухлых губах, лаковые туфли или блузка, длинная шпилька в волосах или яркий лак на длинных ногтях. Она напоминала птицу Феникс, которая дарила частичку себя каждой пьесе, каждому интервью, каждому фильму, словно умирая к титрам и возрождаясь вновь вместе с новой работой. И она погибла от того, что красные языки пламени охватили театр, в котором шел спектакль с ней в главной роли. Никто не успел ничего сделать, когда она провалилась под сцену в самое пекло, сгорев подобно ведьме во времена Инквизиции. Это была почти тривиальная новость из мира театра и кино, где яркие звезды слишком быстро гасли, успев вспыхнуть на небосклоне и отобрав у мироздания небольшой кусочек славы и известности. Но Яспер тогда почувствовал, что потерял что-то очень важное. То, что грело его многие годы, как домашний очаг. И это его не пугало, но удивляло. Но он, в силу характера и интересов, воспринял это как должное, из раза в раз продолжая начинать "Ирис" именно с красной краски. Каролл Флайм была в этом мире, так и не познав истинной своей сущности, не ощутив всю горечь утраты прошлых жизней. Нори говорит, что это даже к лучшему, но теперь он не готов был согласиться ней. 2. Оранжевый, плавно перетекающий из красного, был таким же горячим, но в то же время казался теплым. Он напоминал ему апельсины, которые постоянно лежали в плетеной корзинке на обеденном столе. Яспер помнил, что на Рождество он всегда втыкал в упругую кожуру сушеные гвоздики, слизывая потом с пальцев терпкий апельсиновый сок. Тогда он чувствовал себя абсолютно счастливым, потому что рядом был старший брат и родители. Теперь нет никого, потому что он знал свое прошлое Я. Старший брат оказался чудовищем, холодной глыбой, отвратительным существом, рядом с которым он чувствовал себя вдвойне несчастным. И хорошо, что он больше ничего не видит, а лишь ощущает каждой порой до покалывания в пальцах. Рядом с Норманом ему было холодно, его выстуживало изнутри. Ему казалось, что его внутренности покрываются инеем, разбиваются на мелкие осколки и осыпаются в бездну, из которой нет возврата. Он знал, что все это лишь иллюзия, но испытывал стыд, когда заставлял себя не ёжится в его присуствии. Норман увез его из Италии, где солнце было ярко-оранжевым и катилось по небу, что тот самый апельсин. Казалось, протяни руку, схвати пальцами и сожми, ощути текущий по ним сладкий сок, который можно, как в детстве, слизывать языком и жмуриться от удовольствия. В Японии солнце казалось Ясперу холодным: часто закрытое смутной дымкой, словно пеленой, протягивающее лучи сквозь идеально протертое стекло окна. В Токио ему было трудно дышать, словно его лишили чего-то большего, чем просто дом и привычное окружение, - здесь все было иным: люди, язык, традиции, характеры, глаза людей вокруг и чувства, отражаемые на лицах. Пусть именно дом лишил его зрения и ног, но там он мог выкатить свое кресло на обширную мансарду и наслаждаться прикосновением к своему лицу оранжевого солнца. Он закрывал глаза и видел внутри себя этот яркий цвет. В Японии этот свет погас совсем. Яспер Аркс ненавидел себя и картины, которые его окружали, потому что они, казалось, укоризненно смотрели на него незаконченными ликами, обрывками тканей на пышных платьях красивых женщин, похожих на весталок, недописанными пейзажами фантастических миров. Там было множество красок, но нигде не задерживался оранжевый, словно специально прячась среди зелени листвы или за мутно-серой пеленой облака, или за плотной тканью верхнего платья какой-нибудь исторической особы. Однажды в отсутствие старшего брата он попросил тогдашнего своего помощника вынести все его картины во двор и сжечь, слишком ярко представляя, как красные лепестки пламени будут ласкать его произведения, как будет корежится ткань холста, как будут безобразно отекать краски. Ему не было жаль своего труда, потому что ни одна из этих картин не была отражением его души. В них было что-то ненастоящее, что-то искусственное, словно он писал не жизнь, а перерисовывал открытку или скучную плоскую фотографию. В тех картинах было много цвета, но только перестав видеть Яспер понял, что его картины - бледное подобие того, что он видел внутри себя. Потом он часто сидел в своем кресле у распахнутого настежь окна, пил чай из фарфоровой чашки, слушал итальянское радио и пытался ощутить не только прикосновение к лицу теплого ветра, но и ласкового оранжевого солнца, чьи лучи скользили по его бледной коже, согревая, казалось, изнутри. В один из таких дней в его квартиру ворвался вихрь с именем Минория, который перевернул все с ног на голову. Она коснулась его пальцев, решительно пожала ладонь в приветствии, и в его мозг словно вонзили раскаленную докрасна булавку. Кончики пальцев, и так чувствительные, свело болезненной судорогой и опалило диким жаром. Девушка тут же отскочила от него, тяжело дыша, будто он только что её то ли душил, то ли ударил. - Целитель, - это был почти шепот, похожий на неуверенный бред сумасшедшего. Яспер пытался улыбнуться, но чувствовал, что его лицо исказила гримаса боли. - Минория, - слабо произнес он, будто лишившись всех своих сил, которых и так было немного у инвалида в коляске. Ему показалось, что он видит, как ярко-оранжевое солнце выкатилось ему в руки, обожгло до самого сердца и остановилось рядом, согревая изнутри, заполняя пустоту. Ярко-оранжевая Цепь с глухим звоном развернулась у их ног. 3. Он с трудом вспоминал принцессу Селенити, из-за которой, в сущности, и случились все беды многие жизни назад. Которая была хранительницей мощного артефакта, заключающем в себе удивительную силу, до сих пор так и не изученную. Яспер помнил, что эта девушка была миловидной, нежной и словно источала свет. Он помнил, что она всегда собирала свои длинные волосы в тугие хвосты, иногда заплетала в столь же тугие косы, сооружая немыслимые прически, которым позавидовала бы императрица Елизавета Австрийская. Он помнил золотые серьги и кольца, диадему в волосах, шпильки и гребни. Он помнил смех юной принцессы, но плохо вспоминал её саму. Мешала реальность. Джиба Усаги тоже сгорела дотла, как и Карнил. Но более бесславно. В тот день ему показалось, что Нори как-то сильно напряжена, что её окружает на оранжевое гало, каким он её чувствовал всегда после их новой встречи, а черное марево злости и боли. Она не давала прикоснуться к себе, словно опасаясь, что не сдержится и вновь не удержит мощь Цепи под контролем. - Селенити погибла, - голос её был скрипучим, больным, почти безжизненным. - Её убил Эндимион, - добавила она. Для него ничего не изменилось, ведь эта пара никогда не была для него центром его существования, но для Минории вся жизнь разрушилась, так и не начавшись. Он заметил, что Нори всегда называет этих двоих лишь теми именами, что засели в мозгу с древних времен, теми, что подходили для королевской четы. Он заметил, что она исподволь наблюдает за ними, пытаясь найти в чете Джиба хоть что-то, напоминающее ту самую пару, что она запомнила. - Расскажи мне о них, - попросил он, надеясь, что подруге это поможет. Он не скрывал, что ему давно хотелось бы стать кем-то большим для неё, нежели просто другом, нежели просто тем, кто тоже помнит. Но в то же время понимал, что сейчас это невозможно, потому что его братом в этой жизни оказался Кунсайт, вечно связанный с Минорией прочными незримыми цепями. И Нори рассказала историю юной провинциалки, приехавшей вместе с родителями в Токио, поступивший в университет, чтобы угодить матери, на дизайнерский факультет. Она рассказала о знакомстве и женитьбе двух красивых молодых людей: преуспевающего бизнесмена Джиба Мамору и красавицы с модельной внешностью, но небольшим ростом - Цукино Усаги. О том, как между ними вспыхнуло чувство, яркое и жаркое, но мало похожее на ту любовь, что помнила Минория. Страсть утихла быстро, оставив после себя горечь разочарования и пустоту, почти безразличие, а еще дикую ревность и злость на то, что сказка о принце и принцессе обернулась банальной семейной драмой двух совершенно разных людей. Она рассказала о любовниках своей принцессы, о жестокости своего несостоявшегося короля, о том, что золото, которым раньше светилась Селенити изнутри, теперь стало таким же искусственным и бледным, как обертка от шоколадки по сравнению с полновесным слитком. - Что мне делать теперь? - тихо спросила Минория, смотря в слепые глаза Целителя, пытаясь представить их яркую зелень и глянцевую влажность. Она впервые не знала, как поступить, хотя всегда источала уверенность и яркий оптимизм. Она впервые не могла понять, отчего эта жизнь оставляет в голове такое ужасное состояние, словно бы она пила качественное вино, оставляющее на небе ужасное послевкусие, похожее на горечь полыни. - Отомстить, - он никогда не был так уверен в том, что говорил. Он понимал, что в этом мире можно было жить именно так: глаз за глаз, зуб за зуб, смерть за смерть, - этому Яспера научила не жизнь, а старший брат, сильно изменившийся с тех пор, как поступил на юридический факультет. Он часто говорил, что в законах и залах суда мало справедливости, что зачастую все решается не среди белых колонн, а за их пределами. И руками не судей и присяжных, адвокатов и прокуроров, а тех, кто эмоционально или финансово был связан с происшествием, повлекшим за собой юридические последствия. - Но он мой король! - она попыталась вскочить, но его цепкие пальцы схватили её так сильно, что она поморщилась, удивленно смотря на того, кто был лишен магии, был инвалидом в коляске, но сейчас казался много сильнее. Его ладони тогда стали горячими, почти обжигающими, и на мгновение Минории показалось, что сила Целителя вернулась и сейчас вспыхнет, осветив кожу изнутри. Но жар был лишь подтверждением тому, что Яспер прилагал немалые усилия, чтобы удержать её на месте. - Он мог им стать, - его голос был суров до боли, - но сейчас он убийца. Минория смотрела ему в глаза с неверием, что это говорит тот, который своими силами исцеляет, приносит облегчение телу и душе. Ей было страшно всего мгновение, через которое она перестала дрожать, приняв сущность Верховной, несущей ответственность за судьбу будущих правителей. Она сжала ладони Яспера так сильно, что тот вдруг вспомнил: золото волос, светящийся лаской взгляд голубых глаз, мягкие касания тонких пальцев, звонкий смех и солнце... много солнца, свет которого вплетался в распущенные волосы, создавая сияющий золотом ореол, впитываемый стягивающим тугие локоны обручем. 4. Зелеными некогда были его глаза. До того, как погасли, до того, как мир окрасился чернотой пустоты. Еще в детстве взрослые вокруг говорили: "У этого ребенка просто невозможные глаза! Такие яркие и пронзительные..." А Норман однажды сравнил этот цвет с молодыми яблоками, огромными и спелыми, которые оказывались на обеденном столе осенью. Они с братом намеренно первыми съедали именно красные плоды, оставляя яблоки с зелеными влажными боками красоваться в плетеной корзинке вместе с апельсинами. Яспер просил медицинских сестер описать, какого цвета теперь его глаза, но так ничего и не понял. Ему постоянно твердили, что ничего не изменилось, что они как были зелеными, так такими же и остались, но он чувствовал изнутри, что изменилось все. Когда ему снимали повязки, когда он осознал, что его продолжает окружать темнота, когда запахи и звуки стали многократно ярче, он понял, что отныне музыка и цвет будут лишь внутри его головы, но никогда - перед глазами. Это не было больно, эта новость не вызвала ни истерики, ни слез, ни депрессии. Он только попросил больше не приносить ему зеленых яблок. Когда он впервые после аварии оказался в одном из своих любимых кафе, к нему подошла дочь хозяина и спросила, будет ли он играть. Он согласился попробовать, хотя пальцы все еще плохо его слушались, хотя он и боялся, что ничего больше не сможет. Литиция Селиндо помогла ему проехать через зал, отодвинула от рояля табурет, открыла крышку. Он помнил, как дрожащие пальцы коснулись гладких клавиш, извлекая из недр рояля глубокий тягучий звук, похожий на мед, льющийся с ложки. Пальцы, словно нехотя, поддавались, начинали все быстрее и четче выводить кружево мелодии, клавиши нажимались с легким шорохом, приятно постукивая. И ему тогда казалось, что он возрождается вместе с музыкой, что внутри начинает что-то петь, а не стонать от боли. - Какого цвета Ваши глаза, Литиция? - спрашивал он каждый раз еще до аварии, но та лишь смеялась. У неё был потрясающий смех, похожий на колокольчики, но не пошло звенящие, а издающие глубокий объемный звук. Она была почти на голову его выше, но все равно постоянно одевала туфли на шпильке, летящие платья ярких оттенков или обтягивающие джинсы и спортивные майки и толстовки, а еще постоянно перекрашивала густые каштанового цвета волосы в цвет, который на коробочке назывался "Красная сальса". Она поднимала волосы вверх и закрепляла высокими гребнями, как это делали испанки. Она была гибкой и страстной, когда исполняла на паркете со своим партнером искрометные танцы. - Такие же, как и ваши, - всегда отвечала девушка, отсмеявшись. - Зеленые, - и улыбалась тепло и светло. А он жмурился, словно большой довольный кот. Они могли бы стать друзьями, но Литиция часто исчезала на долгие недели, порой даже месяцы. Или не подходила, молча смотря на него из-за зеркальной стены, отделявшей кабинет владельца от зала. Многочисленные тренировки, соревнования и турне съедали все её время, оставляя лишь крохи на то, чтобы спокойно пообщаться с людьми. А потом была та авария и его переезд в Японию, отрезавший его от прошлого. Яспер подарил ей однажды красочный пейзаж Ирландских прибрежных скал и зеленых покатых склонов, которые запомнил еще в детстве. Туда его возил Норман, решив показать другой мир, отличающийся от Италии и вообще европейских территорий и пейзажей. Трава, он помнил это до сих пор, казалась такой сочной, что из неё можно было выжимать сок и пить, как яблочный. Ему самому казалось, что стоит только протянуть руку, и он пройдет в написанную на тех самых скалах картину, станет частью некой волшебной страны. Как Дороти, попавшая в страну Оз, пройдя под радугой. Он сам удивлялся, как смог создать подобное полотно, которое почти дышало морским ветром, дышало солнечным светом, пульсировало яркой сельской жизнью. - Вот такого цвета Ваши глаза, Литиция, - сказал он тогда, смотря на неё снизу вверх. Девушка, он это очень четко помнил, зарделась, рассматривая картину, чуть приоткрыла рот от удивления. Глаза её увлажнились. - Как сочная молодая трава, - добавил он. - А мои? Она смотрела на него очень долго. Словно пыталась рассмотреть нечто в глубине его ярких кошачьих глаз, не по-мужски больших, с пушистыми ресницами. Но ответила она на вопрос гораздо позднее, когда глаза его были слепы, когда он мог видеть мир вокруг себя только касаясь предметов пальцами, вдыхая ароматы и создавая в уме объемные картины. - Ваши глаза похожи на большие зеленые яблоки, - услышал он голос девушки, склонившейся к нему, чтобы слышал лишь он. Яспер помнил, как улыбнулся и облегченно вздохнул, - ничего не изменилось. Он был благодарен Литиции Селиндо, оставшейся в далеком прошлом, в стране красного вина, соленого моря и яркого оранжевого солнца. 5. Ему очень хотелось, чтобы его глаза оставались слепыми. Чтобы он не видел того, кого большую часть жизни называл братом, не видел его холодных глаз, чужих и колючих. Раньше, до появления в его жизни Минории, ему всегда казалось, что глаза брата похожи на лед, сквозь который просвечивает лунный свет. Тогда он еще был романтиком, тогда он еще старался не замечать тех изменений, что происходили с Норманом. Теперь он знал, что Кунсайт никогда не изменится. Его суть всегда брала верх над всеми самыми лучшими его чертами. Его приверженность семье делала его слабым, потому он с холодной решимостью вычеркивал всех из жизни, отстранялся как можно дальше, желательно на другой континент. Сейчас Яспер был уверен, что, будь его воля, Норман тогда своими руками отключил бы аппарат жизнеобеспечения. Так ему было бы легче. Потому что сейчас он ощущал себя айсбергом, который раз за разом пробивает брешь в идеальной защите Нормана Аркса. Он чувствовал, как брат облегченно вздыхает, когда приходит время покидать квартиру Яспера, когда он снова может окунуться в омут своих важных и срочных дел. И он чувствовал себя комфортнее, когда не видел ни его лица, ни его глаз, потому что давно не испытывал никаких иллюзий по поводу того, чем и под чьим руководством занимается его брат. Прикосновения рук тоже стали неприятными: кожа Нормана всегда была холодной и чуть шершавой, какие бы перчатки Яспер ему не покупал еще в Италии, какие бы крема не подсовывал ради смеха, - но после аварии Яспер стал много кратно острее чувствовать этот льющийся изнутри холод. Он не думал, что признает это, но слепота стала неким избавлением от реальности... Цвета обрушились на Яспера внезапно, как говорится - по волшебству. Это было головокружительное чувство - снова увидеть проблески света даже сквозь смеженные веки. Он ощущал, как по щекам текут соленые дорожки слез радости и боли, а перед глазами плывут светло-голубые пятна, похожие на мыльные пузыри. Там, впереди, куда он смотрел, простиралось море, огромный бескрайний океан без рамок, без ограничений. Он сверкал под неверным светом пробивающегося сквозь тучи солнца, разбрызгивая повсюду яркие всполохи, шипя пеной у ног сидящего в инвалидной коляске человека. Океан был так велик, так могуч, что Яспер впервые понял, что такое быть его хранителем, что такое ощущать всю эту мощь внутри себя, на кончиках своих пальцев. От нахлынувшего сквозь сетчатку глаз света и цвета заломило виски, голова готова была взорваться на миллиарды ярких осколков, рассыпавшись мыслями и эмоциями по галечному пляжу. Он зажмурился и смахнул слезы до того, как подошла Минория, вынырнув из пены подобно своему первому воплощению. Целитель снова видел, но так ли нужно было ему зрение? Океан напомнил ему о Нереиде, бескрайнее пространство над ним - о Миранде, а цвет неба над головой - глаза Нормана Аркса, волей судеб ставшего в этой жизни его родным братом. В голове пульсировало так, что он еле сдержал стон боли. - Все хорошо? - голос у Минории был печальным, потерявшим былую веселость и яркость. Она больше не напоминала ему солнце, её духи перестали пахнуть легкостью цитрусов. После смерти Миранды, убийства Селенити, мести за королевскую чету Нереиде девушка словно стала опустошенной, лишенной ярких эмоций. Она смеялась через силу, улыбалась дежурными улыбками, чаще старалась побыть сама с собой. Яспер не мешал ей, ему тоже было тяжело ощущать её такой. - Да, Нори, все более, чем отлично, - с легкой улыбкой отвечал он, смотря вдаль сквозь завесу ресниц, впитывая оттенки жизни каждой клеточкой. Яспер не готов был сказать Верховной о том, что к нему вернулось зрение, не готов был говорить о новом мире, в котором они оказались. - Мне кажется, что ты что-то скрываешь от меня, - голос её дрогнул, и Ясперу стало противно. Он, будучи Целителем, никогда не стал бы недоговаривать перед Верховной, но будучи другим человеком, зависящим от окружающий, он не хотел говорить всей правды. Да, к нему начало возвращаться зрение, по крупицам, цветовыми пятнами перед глазами. Да, он ощущал, как что-то покалывает на кончиках пальцев, но не питал иллюзий по поводу этого чувства, - сила Целителя не спешила вернуться в его ладони. И потому он предпочитает молчать. - Позже, Минория, давай поговорим об этом позже, - он редко называл её именем Минория, он редко просил её о чем-то. И девушка замерла на месте, смотря на друга огромными глазами цвета льда. Он не смотрел в её сторону, но был уверен в том, что она вытирает волосы огромным пушистым полотенцем, который ей много лет назад подарила Миранда перед самым своим бегством из Италии. - Как скажешь, Целитель, - и Яспер впервые за последнее время услышал в её голосе жизнь, яркую насмешку, горькую улыбку. И он рассмеялся. Громко, почти истерично, до икоты, до слез. Он смотрел в голубые, похожие на лед глаза Минории и смеялся все сильнее, радуясь ярким вспышкам золота по радужке как старым знакомым. Радуясь неверящей улыбке и блестящим на солнце подобно бриллиантам слезинкам, появившимся в уголках её широко распахнутых голубых глаз. 6. - Ты сегодня один? - голос Нормана был спокоен, даже умиротворен. - Нори попросила её отпустить, - он пожал в ответ плечами, стараясь не отвлекаться от картины, которую писал. Смотреть на брата он не испытывал никакого желания. Тот был чужим: духовно и физически, и он чувствовал это как никогда ранее. - Хорошо, - произнес Норман, небрежно закидывая ногу на ногу, сцепив пальцы в замок. - Потому что я хотел тебе сказать, что неделю назад состоялась моя свадьба. Рука художника дрогнула, резкий мазок испортил почти идеальное полотно. Некрасивая ярко-красная полоса рваной раной пролегла через солнечный пейзаж, исказив пространство, стекая избыточной краской вниз, уродуя. - Кто она? - постарался как можно спокойнее спросить Яспер, с болью рассматривая испорченную работу, которую он старался написать в подарок Минории. - Партнер моего начальника, Эмилия Кларксон, - не заметив замешательства брата ответил Норман. - Она родом с Аляски, но большую часть жизни провела в Канаде. С её отцом когда-то сотрудничал отец Нереиды. Я хотел, чтобы мы сегодня все вместе поужинали, если ты не против. - Все вместе? - он удивленно посмотрел в сторону брата, стараясь избегать его глаз. - Мне казалось, что синьорина Эурос стала некой частью твоей жизни, поэтому я с удовольствием представлю её своей супруге. Эмилия когда-то занималась искусством, спонсировала выставки одного дарования... Джон Флайм, ты его определенно должен знать, - он небрежно махнул рукой, а Яспер вздрогнул, потому что слышал это имя, знал, кто этот человек. Знал много лучше, чем Норман, но не так близко, как его когда-то знал Кунсайт. - Между ними даже, кажется, что-то было, - и губы брата исказились в некой усмешке превосходства. - Надеюсь, он жив и здоров? - выдал ядовитый комментарий Яспер, краем глаза заметив, как иронично взметнулась светлая бровь на лице Нормана. - Ты никогда не умел делиться, - добавил он, пожав плечами. - Признаюсь, - хохотнул тот в ответ и расслабленно откинулся на спинку стула. - Так что ты скажешь про ужин? Ты не против? Яспер удержался, чтобы не поморщиться. Дело дрянь, - это было очевидно, с какой стороны не погляди. Ему и так приходилось скрывать, что вернулось зрение, так еще и теперь придется ужинать в обстановке, которую определенно не назовешь мирной. - Я спрошу у Нори, сможет ли она составить нам компанию, - он очень старался, чтобы его голос был доброжелательным, как всегда, легким и немного задумчивым. Будто бы так и должно быть. - Спроси сейчас, - с ноткой насмешки в голосе сказал Норман, и ладони у Яспера похолодели, стали липкими от пота. Потому что он прекрасно знал этот тон. Помнил, что может за ним последовать. Эта его холодность, отстраненность, насмешка, - преддверие большой бури. - Ты так торопишься? - он очень старался добавить в голос удивление и укоризну, и насмешку, чего так не переносил Норман Аркс. Тот, как и ожидалось, посмотрел удивленно, вскинул бровь, как это умел только он, и под его взглядом захотелось съежится. - Ты меня перепутал со своими подзащитными, брат, - мягко произнес Яспер, медленно опустив руки на колени, продолжая сжимать кисть. Руки предательски дрожали, кончики пальцев покалывало. - Хорошо, я буду ждать твоего звонка, чтобы уточнить время ужина, - он пружинисто поднялся со стула, резким движением перехватил плащ и перчатки и очень быстро ушел из квартиры, оставив младшего брата одного. Яспер только через минуту осознал, что рубашка прилипла к спине, мокрой от пота, что голова разламывается от боли, а пальцы светятся. Кисть выпала из рук и с глухим стуком упала на пол. Яспер поднес ладони к самому лицу, чтобы удостовериться, а потом его согнула дикая, ни с чем не сравнимая боль в солнечном сплетении, словно кто-то схватил его за внутренности и потянул в сторону, не давая дышать. Сердце билось в горле, легкие пылали адовым жаром, перед глазами плавали цветные круги, руки и ноги горели изнутри. Ноги... - Ты вернул силу, Целитель? - он обернулся, стоя у окна, мертвой хваткой вцепившись в подоконник. Его зеленые глаза покраснели от слез злости на самого себя, на мир вокруг, на эту жизнь. На судьбу, подкинувшую ему в родственники Кунсайта, которого он частью себя продолжал любить, помня его юным и еще чистым, а другой частью ненавидеть и бояться, потому что знал его истинным. На Минорию, которая продолжала любить своего вечного избранника, не давая ему ни шанса, возводя между ними прочную стену из холодного льда. - Целитель в инвалидной коляске, как дева, рожденная под знаком Венеры, лишенная любви в сердце, - произнес он, смотря в глаза напротив. Когда небесная синь вдруг подернулась золотом, он прищурился, и его глаза стали казаться кошачьими, матово-зелеными и глубокими. - Не стоит, Верховная, прибереги свою красоту и силу для Кунсайта, - и губы его исказила неприятная улыбка, жестокая, кривая, насмешливая. - Сегодня он пригласил нас обоих на торжественный ужин в честь его бракосочетания, - и отвернулся, чтобы не видеть боли, которую Нори не успела скрыть. - Я подтвердил, что мы придем. Оба, - голос его был тверд и решителен. - Мог бы меня спросить, - холодно сказала Минория, пытаясь держать себя в руках. - Мог, - он пожал плечами, отпустил подоконник и распахнул створки окна. Холодный влажный ветер коснулся лица, взлохматил челку, проник под легкую рубашку, заставляя поежиться. - Только вдруг подумал, что тебе захочется увидеть избранницу того, кто прочно скован с тобой жизни напролет. - А ты жесток, - голос девушки вновь стал глухим, как после смерти Миранды и Селенити, но Ясперу надоело её поддерживать и жалеть. Минория всегда была сильной, несмотря ни на что. Она всегда была опорой для других, в ней искали утешения, у неё спрашивали совета, чтобы решить ту или иную проблему. Она всегда вела в бой, первая окрашивая Цепь чужой кровью. - Разве? - и он обернулся, смотря на девушку с болью, жалостью и насмешкой. Нори и забыла, какими могли быть эти глаза, каким мог быть Целитель. Она медленно села на краешек дивана, не отводя взгляда, и нервно усмехнулась. Минория и забыла, что нельзя лишь брать, что однажды придется отдавать. А Целителю она задолжала слишком много. Норман смотрел на вошедших тяжелым взглядом. Он злился на брата сейчас так сильно, что испытывал мучительное желание его ударить, разбить ему лицо в кровь. Он ненавидел ложь, особенно когда его обманывал Яспер, но всегда позволял себе лгать самому. А сейчас брат шел к нему через весь зал шикарного ресторана в идеально отглаженном светлом костюме и зеленой рубашке, не удосужившись завязать галстук. На его локоть опиралась девушка, красота которой могла затмить всех дам в этом зале, чего она определенно добивалась. Она была так хорошо, что у Нормана что-то заныло внутри, налилось тугой тяжестью внизу живота. Он и раньше признавал, что было бы неплохо обзавестись такой вот яркой любовницей, что Минория Эурос вполне подойдет под эту роль, но сейчас ощутил животный голод по юному телу, желая сгодрать с неё платье и насладиться прикосновениями к молодой бархатистой коже. И ему было бы плевать, что обо всем этом думает его молодая супруга и сам объект его желания. - Спасибо, что сообщил мне о своем выздоровлении, брат, - холодно произнес Норман, поднимаясь ему навстречу. В ответ он был удостоен лишь взметнувшейся в удивлении бровью и кривой ухмылкой. "И когда Яспер научился так играть лицом?" - Ты был слишком занят, - произнес Яспер, поймав на себе взгляд Минории, но не решившись на него ответить. Целитель требовал уничтожить того, кто стоит перед ним столь гордо расправив плечи, столь сильно желая доминировать над всеми вокруг. Яспер Аркс хотел улыбнуться своему брату, обнять его и постучать по широкой спине. И это противоречие заставляло его чуть ли не скрежетать зубами от напряжения. Да еще и Нори с такой силой вцепилась в его локоть, что заныла рука. - Позволь представить мою супругу, Эмилию, - сказал Норман, показывая на девушку, еле достающую ему до плеча, которая сдержанно улыбнулась, поправив очки в дорогой оправе. Она была одета в строгий костюм глубокого синего цвета, который так подходил под цвет её глаз, а её определенно длинные черные волосы были собраны в высокую прическу, открывающую шею. Она могла бы быть милой и родной, если бы не выражение глаз, - она смотрела на них так, как будто решала некую задачку. Никаких особых чувств, только сдержанное внимание. - Яспер Аркс, - сдержанно кивнул он, представившись. - И моя подруга, Минория Эурос. - Очень приятно, - ровно произнесла та в ответ, словно бы здоровалась с очередными компаньонами или партнерами по бизнесу. - Норман много о вас рассказывал, - дежурная фраза, наполненная ложью. Ужин шел своим чередом, все старались поддерживать непринужденную беседу, но ощущалась некая натянутость. Словно тетиву натянули, и теперь она звенела от напряжения, готовая пустить стрелу с огромной скоростью, чтобы она ворвалась в чужое тело, убивая наповал. Минория рассматривала Эмилию из-под полуопущенных ресниц и хотела плакать. Она помнила эту женщину совсем другой, сейчас же рядом с ней сидела холодная, даже ледяная королева, до которой Нереиде было расти и расти. Она была успешной женщиной, знающей себе цену, она умела работать с мужчинами. Нори покосилась на братьев, выясняющих отношения, и тихо спросила Эмилию о том, что её беспокоило. - Вы любите своего мужа? - с интересом спросила Минория, стараясь смотреть в переносицу собеседнице, стараясь не думать о ней, как о ком-то дорогом сердцу, дорогом её памяти. - Наш брак - это бизнес, - в глазах Эмилии было столько недоумения, что Нори поморщилась, впервые показав свои чувства. - Не скажу, что его общество или близость мне неприятны, но все же я не думаю, что у таких людей как мы может превалировать в жизни любовь, - и она снисходительно улыбнулась, поправив рукой выбившийся из идеальной прически локон. - А ваш муж? - еще тише спросила она, заметив, как Эмилия быстро посмотрела на Нормана и тут же перевела взгляд на собеседницу. С ответом она не торопилась. - Норман не умеет любить, - она пожала плечами. - Он собственник, потому его любовь - это обладание. - И вас это устраивает? - Думаю, да, - с легкой заминкой в голосе ответила женщина, не смотря на Минорию, словно что-то вспомнив. - По крайней мере, я рассталась с иллюзиями по по поводу отношений между мужчиной и женщиной. Если хочешь чего-то добиться, ищешь сильного партнера, вы должны согласиться с этим. - Наверное вы правы, Эмилия, но я все же хочу верить в любовь, - мягко произнесла Минория, понимая, насколько фальшивы её слова, насколько она лжива сейчас. Потому что в любовь она больше не верила. перестала верить в тот момент, когда увидела Кунсайта во всей красе, когда поняла, что он ничуть не изменился. А рядом с ним увидела ту, что была девой Меркурия, что всегда была холодным разумом при пламенном сердце. Ту, что всегда тянулась к огню, а не к холоду льда. Эмилия протянула руку брату мужа, чтобы попрощаться. Холодная узкая ладонь коснулась её пальцев, и что-то произошло. Целитель определенно этого не хотел, но от прикосновения его пальцев в голову молодой женщины вонзился тупой штырь. Боль была такой, что в глазах побелело. Лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы мертвой хваткой вцепиться в мужскую ладонь, лишь бы не упасть. А потом она смотрела в зеленые глаза напротив и старалась не заскулить от ужаса. - Прости, - только и смог произнести Яспер одними губами. Минория же смотрела настороженно, но без тепла во взгляде, которое так часто грело ранее. Эмилия хотела провалиться сквозь землю или умереть, но не жить в этом теле сейчас, не думать, не дышать. Когда на её плечо опустилась широкая ладонь Нормана Аркса, ей показалось, что в голове что-то лопнуло, разлившись по сознанию зеленым ядом. «Сегодня утром супруга известного адвоката Нормана Аркса была найдена мертвой в запертой ванной комнате. Тело было полностью погружено в воду, остуженную до состоянию твердого льда. Эксперты утверждают, что сердце синьоры Аркс остановилось лишь через несколько часов, после того, как тело полностью заледенело. Ведется следствие». Яспер выключил телевизор и с силой бросил пульт через комнату. Тот раскололся от удара и с глухим стуком упал на пол. Целителю хотелось кричать и истерически хохотать, биться головой об стену или молотить по ней кулаками. Но Целитель знал, что ничего этого делать не будет. Он подошел к кульману и с горечью посмотрел на законченное полотно, а потом закрыл лицо ладонями и завыл как волк, оседая на пол. Судьба-обманщица сыграла с ними злую шутку. 7. Диона Монро смотрела на старую подругу тяжелым взглядом. Она её ненавидела сейчас, потому бледное фиолетовое сияние, похожее очертаниями на Глефу, не удивило Минорию. Они смотрели друг другу в глаза нескончаемо долго, а оказалось - лишь мгновение. - Зачем ты звала меня? - фиолетовый строгий костюм контрастировал с белоснежной блузкой, чей воротничок-стоечка подчеркивал длинную шею девушки. Её пальцы сжимались и разжимались на кожаной ручке портфеля, который она держала в руках. - Нужна помощь, - голос ровный, почти глухой. Она устала. - Чем я могу помочь тебе, Верховная? - в голосе насмешка, смешанная со злостью. Дионе было и так неплохо, пока она ничего не помнила. Было гораздо удобнее видеть знакомых людей вокруг и не узнавать их, участвовать в их жизни и прощаться, зачастую навечно, не испытывая жуткой, раздирающей на части боли. - Отправь нас всех на перерождение, - она старалась, чтобы просьба не казалась приказом. Но притворяться надоело до тошноты, до рези в пальцах, до взрывной боли в голове. Она устала нести на своих плечах груз всех хранителей. - Нет, - резкий ответ и чуть изогнувшиеся презрительно тонкие губы. - Каждый должен пройти по своей дороге до конца, - добавила она, мысленно заставив Глефу исчезнуть, отвернулась от Минории и встала из-за столика. - Сядь! - тихо рявкнула Венера, схватив её за запястье. Диона лишь поморщилась, когда горячие пальцы дотронулись до её кожи, и обернулась. Глаза Минории сияли золотом. - Ты не смеешь мне приказывать, Венера, ты не имеешь такого права, - холодно произнесла она, не предпринимая попыток вырваться. Минория могла быть очень сильной и жестокой, но и Диона, при всей её хрупкости, никогда не чувствовала себя слабой. - Селенити и Эндимиона больше нет, Нереида ушла вслед за Мирандой, - сквозь зубы прошипела Венера, удерживая ту, что когда-то была союзницей, помощницей. - Дисса на грани разорения усилиями Кунсайта и Джедайта, Рейана погибла... - Кто тебе сказал, что в следующий раз будет лучше? - девушка пожала плечами, удобнее перехватив портфель, в котором лежали папки по уголовному делу, который она вела совместно с Сецуной. - Кто сказал тебе, что ты не родишься в мире, где нет света, где любимые тобой люди не будут твоим проклятием? Кто просил тебя вмешиваться в их жизнь сейчас? Кто тебя просил возвращать им память? Минория отпустила холодную шершавую ладонь, отпрянула. Слова Дионы источали яд. Даже ненависть. Она вдруг поняла, что их единство не обещало им дружбы на века. Что бремя сенши и их предназначение никоим образом не делают их ближе духовно, особенно таких, как она и Диона. Сила над судьбами других скорее отталкивала их как одинаково зараженные частицы. - Я - Верховная, - она старалась, чтобы её голос не дрогнул. - А я извечно несу смерть и разрушение, как и ты, - портфель шлепнулся на пластиковую столешницу, тяжелый взгляд Сатурн пригвоздил Венеру к стулу, не давая свободно дышать. Видеть Сатурн в раздражении было нелегко, даже страшно, а Диона сейчас была не просто раздражена, а почти зла. - Мне было хорошо в этой жизни до того, как ты появилась и решила, что мне лучше будет помнить. Ты рада тому, что помнишь? Тебе нравится вспоминать или видеть во снах те ужасы, что мы творили во благо наших правителей? Ты счастлива, что совершила акт возмездия во имя памяти Селенити? - девушка наклонилась чуть ниже, и Минория еле удержалась, чтобы не отшатнуться. Впервые в своей жизни она чувствовала себя отверженной, совершившей непростительное. - Я и не помнила, пока Целитель... - Вот и сделай вид, что продолжаешь не помнить, - сказала, как отрезала девушка, снова подхватив пухлый портфель. - И больше не звони мне и не приходи, все равно я сделаю вид, что мы незнакомы. Да так и есть! - и она улыбнулась какой-то жестокой холодной улыбкой. - Каждый должен прожить земную жизнь и прочувствовать возложенное на него наказание. Я не собираюсь снова брать ответственность за всех сенши. - Дрянь, - процедила сквозь зубы Минория, поднимаясь из-за столика. - Пусть так, - легкое пожатие плечами, а в глазах весь мрак вселенной. - Но я хочу почувствовать, что значит быть человеком, что значит жить. Пусть это будет больно, пусть я потеряю всех тех, кого знала и любила, но я хоть раз проживу ту жизнь, которой столько раз жили вы все. Минории показалось, что она проваливается в глубокий колодец без дна, а сверху кто-то торопливо закрывает его плотной тяжелой крышкой. Словно её хоронили заживо. Она задыхалась, царапалась за стенки колодца, ломая ногти, но не могла остановить падения. Фиолетовый цвет костюма Дионы казался ей цветом трупных пятен, которых она видела слишком много за все свои жизни. Сырой плотный комок подкатил к горлу, и девушка судорожно сглотнула, чтобы её не стошнило от ужаса происходящего. - Я не хочу... - все же произнесла она, впервые понимая, что выглядит жалко. Это должно было всколыхнуть что-то внутри неё самой, но сейчас не было никаких жизненных сил на более-менее сильную эмоцию. - Ничто не бывает в жизни сенши просто так, - голос соратницы дрогнут, но лишь на мгновение. - Нам никто и никогда не обещал того, что мы будем счастливы или любимы. У тебя есть Целитель, так цени это. Во все времена ты стремилась к другому мужчине, но никогда это не даровало тебе счастья и спокойствия. Тебе повезло встретить Яспера Аркса, как и мне повезло с Джоном Флайм. - Сын Каролл Флайм? - вяло спросила Минория, рассматривая аккуратно постриженные ногти, покрытые оранжевым лаком, словно она все же школьница. Ей не хотелось произносить истинное имя Каролл, оно причиняло боль. - Зойсайт, - ответила Диона. Венера вскинулась, недоверчиво смотря на ту, что никогда не обращала внимания на мужчин, многие века повязанных с сенши внутреннего круга. - Элеммир в этом мире больше нет, я никого не краду, - сухо добавила она, поймав на себе пораженный взгляд Венеры. Диона подхватила со стола фиолетовые перчатки, достала из ридикюля ключи от автомобиля, сверкавшего за окнами начищенным до блеска боком. - Ты уходишь? - Конечно, - Сатурн пожала плечами. - В следующий раз, Венера, в другой жизни, - ответила она на так и не заданный вопрос и отвернулась, стремительной легкой походкой вышла из кафе, распахнула дверцу автомобиля и, не оборачиваясь, удобно расположилась на водительством сиденье. Скрипнули покрышки, Мина передернула плечами, - так стартовать всегда любила Мира. Она чувствовала себя сейчас опустошенным сосудом, словно Сатурн унесла с собой жизнь. Мир крутился бешеной каруселью, размываясь цветными пятнами перед глазами, - девушка зло смахнула горячие слезы, но они вновь солеными дорожками скользнули с уголка глаз. Она бросила на стол деньги, стремительно поднялась и тоже вышла из кафе. Диона была права в одном, - она имела право на то, чтобы хотеть жить. Минория часто говорила, что ни у одной из сенши не было детства, что они всегда были пушечным мясом, что их жизнь, кажется, это одно сплошное издевательство и разочарование. Но у них эта самая жизнь была...