Если есть она, мне не страшно

      Умирать в одиночестве — страшно. Страшно просто лежать в постели, смотреть на нависающий сверху белоснежный потолок и думать, думать, думать, потому что более делать попросту нечего. Вспоминать, каким он оказался слабым и беззащитным, так и не смог спасти любимую, пав жертвой собственного капитана и собственной самоуверенности.       Рука невольно напряглась, хватая воздух; дорого бы он дал за то, чтобы сжать сейчас рукоять Забимару, но нет рядом верного занпакто, только белый потолок, белые стены, белое одеяло, белое чувство вины. Сил нет даже на то, чтобы осмотреть свои раны, сил нет вообще ни на что, кроме дыхания, и то тяжело и прерывисто. Грудь отдает тупой болью, пульсирующей в районе солнечного сплетения, там его пронзило лезвие Сенбонзакуры, тысячи лезвий его капитана; но не о нем думает Ренджи, не к нему плывут его мысли. Перед глазами — только её маленькая фигурка в смертных одеждах, беспомощно зависшая в ожидании казни.       Ренджи в тот момент ненавидел Куросаки Ичиго, просто потому, что он вообще существует; не будь этого придурка, не встреть его Рукия, они были бы вместе. Ещё больше он ненавидел Бьякую — ты же глава благороднейшего дома, влиятельный, сильный человек, так почему ты так хладнокровно жаждешь смерти собственной сестры? Ренджи негодовал, в груди пылало пламя, распаляя и без того тревожащую его рану. Он не хотел даже предполагать то, что Рукия, его Рукия, могла погибнуть, исчезнуть, разлететься на миллионы духовных частиц, навсегда, и он больше ее не увидит, не услышит голоса; это понимание было куда болезненнее раны.       Сначала Ренджи был уверен в том, что непременно умрет, но время шло и шло, неумолимо роняя минуты, в его палату не заходили, видимо, не пришло время обхода. Абараи и рад был бы умереть, а как иначе, если в подлунном мире больше нет Рукии? Какой тогда смысл влачить эту жалкую вечность? Ренджи не находил отрады в боях, как капитан Зараки, не был столь ответственным, как капитан Кучики, не был таким оптимистичным, как капитан Кьёраку. Его смысл жизни заключался только в ней, в ее глазах, в ее голосе, ее тонких запястьях, и только сейчас он это понял, когда она, возможно, умерла.       Конечно, она умерла. Капитан Кучики всегда добивался своего, Куросаки не смог бы победить столь сильного шинигами. Его никто не смог бы победить; даже ненавидя своего капитана, Ренджи восхищался им. Рукия умерла, ее больше нет, как свыкнуться с этим, как осознать? Казалось бы, терять друзей для него не ново, все, все их однокашники из Инудзури погибли, рассеялись прахом, их более не было, в сердцах выживших осталась боль, но с каждым днем она превращалась в тихую печаль. Но к тому, что нет Рукии, Ренджи не привыкнет никогда, никогда не сможет с этим смириться.       Забыться сном тоже не получалось, как он ни старался, как ни пытался заснуть. Рана мешала повернуться на бок. Стоило закрыть глаза, как перед ними вставала Рукия; смеющаяся Рукия; гордая Рукия, демонстрирующая шарик из реяцу; решительно закусившая губу Рукия с боккеном в руках; бледная и печальная Рукия в Башне Раскаяния, в ошейнике, в белоснежном кимоно, тогда она смотрела так, будто потеряла всякую надежду. Зачем он тогда подчинился капитану и пошел с ним в Каракуру за нею?       Впрочем, в этом Ренджи отдавал себе отчет, он просто хотел ее увидеть, боясь, что Рукия больше не вернется в Общество Душ. Увидел — там она была совсем чужая. Беспокоилась о том рыжем временном шинигами; в сердце кольнула заноза ревности — кто он такой, чтобы его Рукия так о нем заботилась?       У Ренджи подскочила температура, жар сковал тело, очень хотелось пить, в глазах темнело — все прелести ранения налицо. Теперь он не сомневался в своей скорой кончине, лишь желая, чтобы это произошло как можно быстрее.       Прохладная ладошка коснулась его лба, отводя волосы, гладя кожу подушечками пальцев, успокаивая, утешая; так его лба касался только один человек, так его по-своему утешала одна она, теперь уже дорогой сердцу призрак. Не сомневаясь в том, что это сон или горячечный бред, Ренджи все же открыл глаза и увидел осунувшееся, бледное и обеспокоенное лицо Рукии, живой, настоящей Рукии. Она трогала его лоб; на миг весь окружающий мир слился в этом прикосновении. Абараи протянул руку, коснулся ее ладони, поймал в свою, повинуясь порыву, поднес к губам, целуя тыльную сторону. Кисть Рукии была настоящей, только холодной и вспотевшей, но от этого еще более родной.       — Ты жива? — тихо произнёс Ренджи сухими губами, и тут же произнес утвердительно, — Ты жива, жива! — он шептал это слово, как заклинание, покрывая её ладонь поцелуями. Рукия молчала, удивленная этой внезапной нежностью, но руки не отнимала, просто смотрела на друга, а в уголках ее глаз блестели слезинки.       — Я так рад… Тебя спас Куросаки? Как это получилось, Рукия?       Какое наслаждение — снова выговорить ее имя!       — Меня спас нии-сама, — тихо прошептала Кучики-младшая, виновато опустив глаза. — А Ичиго спас всех…       Ренджи до сих пор казалось, что это сон, и что сейчас Рукия растает в окружавшей ее белизне стен. Он сильнее сжал ее кисть, боясь отпустить даже на секунду — вдруг убежит, устыдившись его порывов? Рукия смотрела понимающе, в ее темных глазах теплилась нежность. Черная форма шинигами на ней придавала уверенности в том, что это явь.       — Не уходи, не уходи, Рукия, прошу, не уходи, — проговорил Абараи, прижимая её ладонь к своей щеке. — Останься.       — Я принесу воды, — отозвалась маленькая шинигами, поднимаясь с его постели и беря с тумбочки стакан. Ренджи приподнялся на локте, чтобы взять стакан, но тело не слушалось и болело, что было так неприятно — чувствовать свою слабость перед любимой девушкой. Рукия снова улыбнулась, поднося стакан к его губам. Принимать воду из ее рук — как же ему повезло! Ради этого стоило быть раненым, ради этого стоило умереть.       Как только живительная влага оросила горло, стало легче дышать, но думал Ренджи не об этом, а о Рукии, что так низко наклонилась к нему, рукава косоде ее завернулись, и были видны худенькие запястья. Какое счастье, что она снова в форме шинигами, а не в этом белом облачении смертницы!       — Рукия, я… — Ренджи закашлялся, на ладони, которую он поднес к губам, появились кровавые следы.       — Тебе нельзя много говорить.       Кучики-младшая забрала пустой стакан, снова погладила друга, на этот раз по спутанным распущенным волосам, что разметались по подушке.       — А теперь слушай меня, Ренджи. Ты спас мне жизнь. Ты, Ичиго, нии-сама, вы все спасли меня… Спасибо тебе, Ренджи. Спи, спи, спи, во сне боль уйдет. Помнишь, в Инузури такое уже случалось, и мы лечились долгим сном? Спи, я с тобой, я не уйду.       Она словно баюкала его словами, касалась волос, пропускала их сквозь тонкие пальцы.       — Тебе тоже надо спать, ты столько пережила, — возразил Ренджи, и снова зашелся в кашле.       Рукия положила пальчик ему на губы.       — Тсс. Молчи. Со мной все в порядке, я не ранена, а переживать нам с тобой доводилось и кое-что похуже. Но сейчас не думай об этом. Не думай ни о чем. Спи. Спи, спи, спи…       И Ренджи провалился в сон, спасительный и исцеляющий, так как теперь его душа успокоилась — Рукия жива и рядом.       «Никогда я не отдам тебя этому клану Кучики, — вяло ворочались мысли в сонном мозгу, — заберу с собой хоть назад в Инузури и не отпущу от себя ни на шаг».       Рукия положила голову на подушку рядом с Ренджи, всматриваясь в сонные черты. Она улыбалась.