Heaven of stone

Ненависть приходила приступами. Подступала к воспаленному горлу комом, желчью, удавкой, заставляя рваться на безжалостно-тонких тросах выше, резче, стремительнее – болезненнее рвать обжигающе ледяной воздух обжигающе ледяными клинками, вспарывать непробиваемые панцири отвратительной кожи сильнее, вбивая, вонзая по самое основание рукояти, пачкая идеально чистые руки, белоснежный воротник накрахмаленной рубашки, ощущая привкус ее во рту, на языке, глубже. Вдыхать. Конвульсивными глотками вдыхать рвущийся в легкие безвкусный кислород скорее по инерции, скорее по привычке – он бы с удовольствием перекрыл себе дыхательные пути в любой другой ситуации, ненависть шумела в ушах, бурлила в крови, казалось бы, иссушая изнутри, вырываясь наружу рвотными позывами, впиваясь чудовищным давлением, продираясь к внутренностям, продирая внутренности насквозь. Насмерть. Навылет. Резко тормозя скрипучими подошвами о поверхность твердой, сухой земли, согнуться напополам лишь на секунду, мгновение, воровато оглянуться по сторонам – не заметил ли кто? Не заметил ведь? И в следующую же секунду резко выпрямиться, прямо поднять оцепеневшее лицо, тыльной стороной ладони почти с ожесточением вытереть с лица остатки смердящей крови. Нормально все. Нормально. Терпеть пока еще можно… Ривай недовольно морщится, поднимает вверх раскалывающуюся от боли голову – серое, кажется издалека, испещренное трещинами небо на части рассекает молниеносный женский силуэт, Ривай абсолютно убежден, не надо даже прислушиваться – громкие восторженные крики слышатся именно с ее стороны, у самого верха, разносятся в вышине по периметру, отдаваясь звонким размашистым эхом. Ривай резко выхватывает ускользающую неуловимо ладонь, больно хватает где-то выше тонкого локтя, поворачивается к ней лицом на максимально приличное расстояние – отголоски счастливого крика угасают на растянутых в улыбку губах, сквозь запыленные стекла очков бешено сверкают смеющиеся, безумные совершенно глаза. - Какая идиотская будет смерть – врезаться в ближайшее здание или полететь мордой вниз, не справившись с управлением, потому что кое у кого петарда в неусидчивой заднице… - он ближе придвигается к аккуратному, женскому ушку, угрожающе цедит сквозь зубы, для большего эффекта крепче сжимает онемевшее, покрасневшее запястье. Ханджи ни капли не боится, Ривай, даже не глядя, может с закрытыми глазами предугадать – она улыбается шире, щурится насмешливо, мимолетно закусывает от боли в затекшей руке потрескавшиеся на ветру губы, невесомо высвобождается из стального захвата. - Ну-ну, капрал, не знала бы я Ваше Превосходительство как облупленного, определенно подумала бы, что вы по настоящему переживаете за сохранность моей задницы. И что люди то подумают? – она танцующей походкой отходит на несколько шагов, притворно-взволнованно жестикулирует в воздухе руками, порывисто оборачивается к нему, натягивая на лоб сломанные на одной дужке очки. Без них улыбчивое загорелое лицо кажется непозволительно притягательным, красивым до неприличия, невозможно близким, родным в каждой мелкой черте, каждой проявившейся морщинке - Ханджи всего двадцать семь, возраст в их мире роли не играет уже слишком давно, он и не помнит, когда в последний раз нечто подобное в их бесконечной борьбе за выживание приобретало какой-либо важный смысл. Они – смертники с самого своего рождения, проклятые ублюдки, закинутые на самый край этого прогнившего до дна мира для чего угодно – только не для того, чтобы жить. Только не для этого… Какое имеет право нарушать этот нерушимый закон какая-то слетевшая с катушек четырехглазая девка, он не знал, но понимал – с ее присутствием рядом, вместо всепоглощающей ненависти, внутри ослепляющими искрами взрывалось собственное неживое дыхание, открывалось новым порывом, пуская по венам бешеными потоками активно циркулирующую кровь. На смену всепоглощающей ненависти жизнь приходила... Приступами. Боль же оставалась низменной. - Боль – единственное чувство, к которому человек никогда не сможет привыкнуть. Ты знал об этом? – сказала она ему как-то с тихой улыбкой как бы невзначай, легко поддевая кончиком длинного пальца тонкую кровавую полосу на каменно-крепкой спине – она вся была исполосована свежими, беспорядочным царапинами - в порыве страсти Зоэ обломала о его плечи несколько ногтей, по крайней мере те, что были еще не сломаны: руки у этой женщины всегда непростительно неухожены, он мог бы понять ее в этом плане, если бы регулярно не трахался с ней, если бы по праву не называл ее своей женщиной, если бы не был тем самым капралом Риваем, для которого вопросы гигиены, казалось иногда, были в миллионы раз важнее, чем все судьбы погибающего человечества вместе взятые. «Единственное чувство, к которому человек никогда не сможет привыкнуть...» Неправда. Неправда… Ривай знал – даже если тяжелое небо, внезапно сорвавшись с цепей, сейчас обвалится на него, расплющив о землю, он не особо удивится... Скорее всего, даже не почувствует приближения скорейшей смерти… Мертв ведь он давно – хоть даже и не знает, когда осознал это впервые, хоть даже и не помнит, когда в последний раз вообще чувствовал себя живым… *** - Кто-то сегодня опять не в настроении, - она порывисто усаживается к нему на колени, бесцеремонно забираясь с ногами, обхватывает лицо теплыми сухими ладонями, сквозь лукавую улыбку прикасается губами к подбородку, к щекам, к уставшим закрытым векам, доверчиво прижимается щекой к мужскому плечу. – Честно, у меня иногда такое ощущение, что я сплю с покойником. - Ну, по твоим крикам и стонам, насколько я понял, тебя все более чем устраивает. Всегда была извращенкой, - он насмешливо поднимает вверх сведенную ранее бровь, усмехается скептически уголками губ, улыбка спадает с лица в ту же секунду, как и появляется, ей не привыкать. Зоэ смеется, качает головой наиграно-укоризненно, глубокие глаза блестят странным масляным блеском, она опять без очков, он купит ей новые завтра, он прикончит ее однажды - ведь нельзя, невозможно быть такой счастливой сейчас, здесь, рядом с ним. Особенно рядом с ним… - Дернешься – убью, - он рывком возвращает ее на место, когда с внезапными восторженными криками она резво вскакивает с его колен, в явном намерении принести взятые со стола отчеты о сраных, излюбленных ею до корки гигантах. Он утыкается носом в темные, неаккуратно собранные в высокий хвост, волосы, беспардонно залезает нетерпеливыми ладонями под смятую майку. Ханджи теплая, безгранично теплая: руки ее теплые, губы ее теплые, внутри она теплая, дарит тепло, которым наполнена до краев изнутри, и в такие мгновения - капралу кажется, капралу до безумия хочется ощущать это острее – превращается в самую обыкновенную, самую простую женщину, пускай двинутую на всю голову, до неприличия гениальную, убийственно-живую, пускай… Жива ведь она давно – хоть он даже и не помнит, когда осознал это впервые, хоть даже и не пытается допустить мысли, что когда-то жизнь эта может оборваться однажды. *** - Не смотри вниз – так почти не страшно. Он слышал, так в далекой молодости говорил пацан из его отряда, склонившись над тощей, рыдающей девчонкой, что боялась пользоваться тросами пространственного маневрирования, размазывая безудержные слезы по красному, заплаканному лицу. Ривай раздраженно хмыкнул тогда, поспешно отвернулся, равнодушно взмыл в высокое серое небо. Та девка так и не перестала бояться высоты, утешающий ее придурок погиб на следующий же день, как настоящий герой, Ривай презирал его. Почти уважал – тоже. Ривай поднял голову туда, где всегда чувствовал себя особенно свободным, вольным, независимым ни от жестких веревок, ни от оков человечества, ни от улыбки одной ненормальной девки – он купил ей новые очки, но так и не убил ее и по сей день, не смог. Не захотел. Ривай поднял голову к тому же высокому серому небу – утреннее, болезненное, покрытое темно-синими подтеками, словно гематомами, оно почему-то казалось ему твердым на ощупь – вдалеке, кажущиеся мелкими черными насекомыми, необъятную гладь пытались рассекать огромные молчаливые птицы, ударяясь о ее поверхность, падая наземь. Навзничь. Белые голуби не живут в этих местах, воронам здесь намного комфортнее для жизни и пропитания – трупам давно все равно, Ривай верит в это, Ривай хочет верить, что ему по-настоящему небезразличен данный факт... «Не смотри вниз». Ханджи – быстрая, словно бешеный ветер, далекая, словно ослепительные звезды, не слышит его мыслей, он знает - она не боится, она не упадет, не сорвется. Они не умрут ни сегодня, ни завтра, она – слишком жива для того, чтобы погибнуть так внезапно, он – уже слишком мертв, чтобы погибнуть по-настоящему когда-либо. Блеснув острым, словно лезвие, взглядом, он из последних секунд успевает перехватить ее поперек шеи, увернуться от огромной руки на судорожном выдохе, завалить женское тело в пожухлую, измятую чьими-то чужими шагами траву. Они не умрут ни сегодня, ни завтра – они прокляты жизнью слишком давно. Зоэ улыбается, чему, он не понимает, как не понимал никогда, но даже не пытается вырваться – она не глупая женщина, она понимает: слишком редко эти крепкие руки вот так вот прижимают ее к твердой мужской груди, слишком редко расправленные пальцы почти мягко взъерошивают и без того растрепанные волосы, пока над головами – крики, полные ужаса и боли, пока над головами – бесконечное небо в мутно-синих кровоподтеках. Недоделанная нежность – как ненависть, как жизнь, как сама смерть, тоже приходит приступами. Необходимость в одной очкастой идиотке остается низменной… - Не смотри наверх, – капрал опускается ниже к умиротворенному, улыбающемуся лицу, костяшками согнутого кулака утирает с уголка разбитой губы следы сворачивающейся крови, Ханджи радостно сплевывает ее остатки на траву, Ривай морщится брезгливо, бормоча что-то о том, как это отвратительно, вздыхает глубоко и тяжко, выдыхает – почти облегченно. Главное ведь – не смотреть. Там каменное небо с корнем врастает в пыльную землю… Нормально все. Нормально. Терпеть пока еще можно…