Отражение в тебе

      — Мне больно, пусти…       — Ещё чего. Хватит, я позволил тебе месяц назад удрать. Ты же должен был у друга жить, как ты с этой швалью связался?       — А ты откуда про Сашку знаешь?       — Я всё о тебе знаю. Неужели ты думаешь, я не знал, где ты был? Твой друг всё рассказал. Не злись — он пришёл ко мне и пытался поколотить. Пайту приволок, сказал, что тебя она раздражает.       Они проскочили лестницу, вылетели в холл, откуда расходились коридоры к бассейну, тренажёрному залу и кафетерию. Матвей замер у колоннады, завёл руку, держащую Яра, за спину, заступил вперёд брата.       — Тише-тише, приятель, на… — немножко обеспокоенно прогудел один из охранников, замаячивший на выходе. Яр мимо воли прижался к Матвею — знакомый хрипловатый голос давешнего бандита из перехода резанул слух.       — Я же говорил вам не соваться к моему брату.       — А мы и не совались, — буркнул второй. — Что мы, самоубийцы? Да и босс запретил, чтоб не засветились.       — Зачем вы вообще меня там поджидали? — Яр таки не удержался и высунулся из-за плеча Матвея.       — Проверка, — сузил глаза Матвей. И будто пощёчину отвесил, — твой предыдущий владелец хотел удостовериться, что из-за тебя я слечу с катушек. Удостоверился.       Охранники неопределённо похмыкали, отводя глаза.       — Чего вам?       — Валерий Николаевич просил передать, чтобы завтра к девяти ты был здесь.       Матвей молча оскалился, цапнул брата и выволок его на улицу, в уже вечереющий город. Рядом молчаливой тенью пристроилась верная Барселона, распугивая спешащих с работы людей.       Яр молчал. Матвей злился. Руку он и не подумал отпустить, сжимая запястье брата до хруста в костях. И так поломана в аварии была… Ну и чёрт с ней. На душе у Яра было пусто и гадко, будто туда не просто плюнули, а ещё и ноги о коврик вытерли.       Собственный двор он не узнал, будто здесь лет десять не был, а не всего месяц отсутствовал. Возможно, всему виной были сумерки и затянувшие небо тучи.       На второй этаж они поднялись по лестнице. Матвей дёрнул дверь на себя. Даже закрыть не удосужился перед уходом. Яр подобрался и шагнул за порог. И только за спиной щёлкнул замок, как Матвей развернулся и обнял его.       — Т-ты чего?       Матвей коснулся лбом лба Яра и замер, всё так же упрямо не выпуская из кольца рук. Секунда… десять… минута… Колотящееся сердце успокоилось, застучало медленнее. В перевёрнутых от испуга мыслях прояснилось. Не ему одному было плохо весь предыдущий месяц — Матвей вообще провёл его в обществе только своей Барселоны.       Яр неуверенно пропустил руки под пайтой и обнял прижавшегося к нему человека.       И тут же горячие сухие губы прижались к его губам. Руки прошлись по плечам, сминая светлую приталенную рубашку. Яр попытался оттолкнуть брата или хотя бы вывернуть голову, чтобы вдохнуть внезапно закончившийся в лёгких воздух.       — Матвей, успокойся!.. Ты меня пугаешь!       Ещё один поцелуй, смазавшийся с губ к скуле, ниже — по шее, к ключицам. Под пальцами щёлкнула нижняя пуговица, руки скользнули к тягуче занывшему паху.       — Я сказал, успокойся!!!       Тычок в живот. Яр ужом закрутился в Матвеевых руках. И прежде, чем тот разогнулся от удара, Яр оттолкнул брата от себя и рванул вглубь квартиры — в свою комнату. Щёлкнул замком изнутри. И только тогда позволил себе сползти по стенке на пол.       — Яр…       Дверь снаружи скрипнула, провернулась ручка, но, запертая изнутри, не поддалась.       — Убирайся! — проорал Яр, вскакивая и на всякий случай отбегая к окну. Провёл трясущимися пальцами по опухшим от поцелуя губам. Тоскливо глянул на каштан. Парящая дневная жара наконец нагнала туч, и на землю мерно капал мелкий липкий дождь, уже успевший запятнать землю и деревья. Не сильно-то по скользким веткам попрыгаешь. Да и к кому? Опять к Сашке? У него как раз отец опять в запой ушёл, у парня и без Яра забот выше крыши. И нельзя же каждый раз удирать, когда у Матвея снесёт мозги. Может, у него их оттого и сносит, что сам сидит… — Ты придурок! Я думал, ты раскаиваешься, хочешь попросить прощения, просто не знаешь как.       Короткое молчание за дверью.       — Мне действительно жаль, что всё случилось так, но я тебе говорил, что никому не отдам. Я тебя никому и не отдам.       — Ты что, свихнулся окончательно? Какое «не отдам»? Я живой человек, а не… — Яр замолчал, зло наподдав столу.       — А не — что? А не «вещь»? — за дверью усмехнулись. — Да, ты не вещь, но ты же, в самом деле, не решил, что я тебя вытащил из «Кедра» только в силу родственных обязательств? Я из-за тебя в такую кучу навоза вляпался, шиш отмоешься.       — А никто тебя и не просил! — взвился Яр, жутко злясь на самого себя за подобный выпад. Но и Матвей тоже хорош — мог бы и припомнить, из-за кого Яр удрал неизвестно куда и как во всё это встрял. А Матвей тоже закусил удила. Бахнул кулаком по двери, но, скорее, от злости, чем желая её выбить.       — Я тебе дал месяц, чтобы привести мысли в порядок, — ровно отозвались из коридора. Взял бы он себя в руки так же быстро на водохранилище… — Больше и дня не дам. Ты останешься со мной, нравится тебе или нет.       — К отцу удеру, — уже просто, чтобы позлить этого дурака ещё больше, упрямо выпалил Яр, отлично понимая, что тому он нужен, как зайцу стоп-сигнал.       — Удачи, — немножко с издёвкой. — Я даже отвезу тебя на вокзал и покажу в каком направлении по путям за ним бежать.       — Ты о чём?       — К нам на недельке нагрянули ребятки из прокуратуры и просто кудахтали от счастья, обнаружив целый склад контрабандных артефактов; и папочка повторил подвиг Копперфильда.       У Яра неприятно заныло под ложечкой. Он-то по наивности считал, что Матвей так жутко выглядит только из-за того, что Яра рядом нет. Самовлюблённый павиан.       Подошёл к двери, взялся за ручку. С той стороны точно так же держащийся за ручку человек прижался к двери лбом и тихо вздохнул.       Словно выкинутая из дома, никому не нужная собака…              Яр так и не решился выйти, пока следующим утром Матвей не собрался и не ушёл. Наверно, в «Кедр». Тогда он сбегал в ванную, зашёл на кухню. В животе заныло. Не от голода — на столе остывала кружка любимого шоколада, из тарелки вкусно пахло гренками.       Яр любил гренки, постоянно требовал их от матери на завтрак, хотя вымочить хлеб в сладком гоголь-моголе вполне мог и сам. Просто на это обычное лакомство всегда хватало времени даже у занятой мамы. С тех пор, как он вышел из больницы, Яр ни разу не вымачивал хлеб в сладкой яичной болтунье.       Зазвонил домашний телефон.       — Алло?       — Яр? — голос Лисы. Немножко резануло непривычное обращение. Обычно подруга звала его более ласково. Не сказать, чтобы он теперь был таким наивным болваном, видящим намёки там, где их отродясь не водилось, и всё же «Ярик» от неё звучало более… природно.       — Булки в руки и дуй ко мне домой.       — Эээ… зачем?       — Потому что! Саню дружки папашины поколотили — вчера, походу, очередная гулянка была. Он от них удрал и ко мне ночью явился. Страшный, как смертный грех: морда побита, хромает, грязный весь, наверно, ещё и на земле валялся, отходняк ловил. Ты там, когда мимо гастронома шагать будешь, заползи и водки купи.       — Зачем?       — Потому что Шурка уже все обезболивающие у меня выжрал! — раздражённо прорычала трубка. — Накачаем его и пускай спит. Он когда пьяный, всегда дрыхнет.       Сашка уснул сам, ещё до прихода Яра, поэтому будить его не стали. Серая после бессонной ночи Лиса только вяло махнула рукой, когда Яр зашёл в квартиру.       — На кухню пошли, — тихо шепнула она. — Подальше от спальни.       Там девушка поставила чайник, нарезала рулет.       — Угощайся.       — Ты Матвея к Никифорову сманивала?       Она какое-то время молча смотрела на него, задумчиво жуя губами.       — Да, — отозвалась почти с вызовом.       — Почему? Он же тебе так нравится, а ты самолично толкала его к мафии.       — Никифоров не мафия, хотя точно вор в законе — маленькая шишка вселенских масштабов на район -второй.       — Которая предложила разыграть тебе весёленькую сценку перед Матвеем, чтобы втереться в доверие?       Плюх!       У Лисы даже волосы не взметнулись — будто и не шевелилась вовсе, не выплеснула в сидящего напротив собеседника стакан сока. Только на губах расцвела незнакомая змеиная улыбка.       — Трепло всё-таки Сашка, — без всякой обиды на старого друга заметила она. — Но точно знаю, что даже тебе он всего не рассказал. — Губы неестественно растянулись. Смешно не было ни на грамм. — Хочешь знать в подробностях?       — Нет.       Лиса не услышала или, скорей всего, не хотела слышать.       — Те трое уродов выловили меня в переулке, когда я вечером с подработки возвращалась. И Матвей появился далеко не сразу. Сначала меня держал один, а двое других пользовались в своё удовольствие, потом другой заменил дружка…       — Юль, хватит!       — Матвею шикарная картинка представилась!       — Да успокойся уже! — Яр вскочил, выхватил из трясущихся рук девушки пустой стакан, метнулся к крану и просто из него набрал сырой воды. — Пей!       Она зло сощурилась, глядя в пространство.       — А того ублюдка, который первым предложил со мной позабавиться, я в больнице потом навестила… — Сделала долгий глоток и неожиданно спокойно посмотрела на Яра. В глазах не осталось ни боли, ни злобы. — А ты знаешь, что не все капельницы автоматически прекращают подачу лекарства, если оно заканчивается? — неожиданно спросила она. И опять улыбнулась. Жуткой солнечной улыбкой. — Попадаются и бракованные, которые в вену воздух гонят… уж я очень постаралась…       — …Матвей знает?       — Что та смерть не на его совести? Расслабься, он в курсе. Остальные нет. Не знаю, почему он меня прикрыл. Наверно, если бы Валерий Николаевич не замял скандал, он бы не стал меня выгораживать, но дело стухло, а Матвей вообще парень с тараканами.       — Значит, всё-таки Валерий Николаевич?       — Угу. Он тогда той историей заинтересовался — парни под его шефством были. Они в боях участвовали. А тут какой-то сопляк их раскидал. Тогда и я ему на глаза попалась. Он мне честно сказал, зачем ему нужна моя персона, а я согласилась.       — Почему?       — Потому что ты полный придурок! — вспылила Лиса. — Он предложил деньги, а я только в десятый класс пошла. У меня мать в онкологии ко второй операции готовилась, а дома даже хлеба не на что было купить. Конечно я согласилась! К тому же думала, что этот придурок Матвей на меня внимание обратит… пусть даже и из жалости…       Лиса громко втянула носом воздух, но не разревелась и даже глаза не покраснели. Сильная. Или давно сломленная…       — Кто ж знал, что он на тебе настолько поведённый. А ведь у меня в мозгах вертелось, что это ненормально — настолько незнакомым человеком увлечься. Даже башку свою упрямую склонил, ко мне пришёл, чтоб с деньгами помогла.       — С деньгами? С тем общаком? Зачем?       — Чтоб тебя навестить!       — Где?       Закипел чайник. Лиса мрачно посмотрела на Яра.       — Ты бы знал, как я тебя ненавижу…       Встала, разлила по чашкам кипяток, сыпанула растворимый кофе. Подумала и булькнула в них ещё и принесённой парнем водки.       — Эээ… я, пожалуй, такой коктейль не буду…       — Пей, придурок. У меня настроение паршивое, давай хоть напьёмся что ли.       — Меня даже от пробки шампанского уводит.       — Ну и чудесно. Пьяным море по колено.              Голова трещала и раскалывалась. Во рту ощущение кошачьего туалета. И шум ссоры за стеной.       Яр несколько минут соображал кто он и где он, таращась в затянутое ночью окно гостиной. Потом под рукой звякнул перевёрнутый стакан. Медленно перевёл взгляд дальше — на полу у кровати, на которой он валялся, несколько бутылок, всё пустые, — водка, портвейн, пиво и минералка. Ёлки-палки, вот это набор! И аромат в комнате — хоть топор вешай…       — Да с чего ты решил, что имеешь право ко мне вламываться?! — едко шипела Лиса в коридоре.       — Я за Яром пришёл, — тихий злой шёпот Матвея.       Блин, блин, блин!!! Его только тут не хватало!       — Нет его — опять от тебя удрал!       Яр кое-как выпутался из одеяла, шлёпнулся на пол. Перепалка за стеной затихла — его явно услыхали.       — А это тогда кто? Кота завела?       — Друг от побоев отходит… эй, ты куда?       — Шустро как-то отходит, — дверь распахнулась. На пороге стоял злой, как чёрт, Матвей. Влиииип…       Из-за плеча близнеца высунулся курносый носик Лисы. Вредная девка лучезарно улыбнулась, напоказ запахнула халат, «случайно» обнажив ключицы. И чуть ниже. Яр задохнулся — халат был накинут на голое тело.       — Ты без одежды, — не спрашивая и даже не утверждая, а просто констатируя факт, сказал Матвей. И от его помертвевшего голоса у Яра внутри всё перевернулось. А то он не в курсе!!! Перевёл взгляд на кровать. Постельное смято, на простыне полупрозрачное пятно.       — Я…       — Ты?..       — Я ничего не помню…       Вишнёвые без проблеска и янтарно-карие глаза обратились к похихикивающей в коридоре девушке.       — Что? — с вызовом бросила та. — Хотите узнать все подробности?       Матвей окинул гостиную взглядом, обнаружил сброшенную в углу одежду — вперемешку Лисы и Яра. Прошёл, вытянул нужную, бросил брату.       Лиса злорадно ухмылялась в дверном проёме.       — Да ладно, не стройте такие мрачные рожи. Всё равно не сильно весело оказалось. Ты, Ярик, извини, но у тебя по любому раньше девок не было — первый раз кончил, едва ко мне под юбку забрал…       Матвей в мгновение ока оказался рядом с ней, выкинул руку и всё так же молча сомкнул пальцы на тонкой девчачьей шее.       — Матвей!..       — Одевайся. Живо.       Лиса корчилась в железной хватке опасного гостя, пыталась разжать руками его пальцы.       — Ты её задушишь!       — Отлично. Меньше трепаться будет… Я не вижу, чтобы ты шевелился!       Путаясь в рукавах и штанинах, Яр нервно натянул одежду, запоздало спохватившись, что не надел под штаны бельё. На плече, ближе к шее, красовался цветастый засос, переходящий в синяк.       Матвей кинул косой взгляд на брата, разжал руки. Лиса упала на пол, закашлялась.       — Псих!       — Я тебя предупреждал.       — Как ты только его вечно обнаруживаешь? Ты сам как собака. Натасканная на этого доверчивого ангелка!       Яра мутило. Голову будто ватой набили, даже собственные руки-ноги едва его слушались — сигнал о действии запаздывал на несколько секунд.       Матвей не глядя притянул подошедшего Яра к себе, грубо сжал локоть.       — Скажи честно, вы действительно переспали? — всё так же тяжело глядя на сидящую у ног Лису.       В каком бы не был состоянии Яр, он отчётливо почувствовал, что от ответа зависит жизнь глупой девчонки. Уж целостность организма — точно! Это должна была понять и Лиса. Но вместо того, чтобы хотя бы попытаться солгать и так вымолить себе прощение, она залилась диким злорадным смехом.       Точно в кошмаре, Матвей вытащил Яра из квартиры, не слишком заботясь, чтобы тот успевал перебирать ногами.       — Я это специально сделала, — в дверной проём высунулась когда-то миленькая мордашка. Она и сейчас напоминала куколку. Оттого на душе стало ещё гадостнее.       — Счастлива? — спросил Матвей, до предела сжимая пальцы на локте Яра.       — Безумно! Хотела хотя бы раз представить, как сплю с тобой. Ну и тебе насолить, конечно же… Невоспитанный он у тебя, неопытный. Но стонет — отпад! Как вспоминаю — так опять завожусь.       И захлопнула дверь…              — Матвей, я правда не помню…       Матвей пинком вышиб входную дверь, цыкнул на выскочившую Барселону и влепил Яра в косяк. Тот охнул — по спине рвануло болью. Перед глазами заплясали цветные искры.       — Ну хватит беситься! — Яр кое-как собрал глаза в кучку, оттолкнул психующего Матвея и попытался пройти внутрь. — Даже если мы и переспали, что здесь такого? Я парень, она девушка. Всё естественно.       На плечо легла тяжёлая рука. Рывок. Мир крутанулся по оси, и Яр влип носом в Матвееву грудь. На горящую после косяка спину легли широкие ладони.       — Кто тебе разрешил трепыхнуться? — незнакомый властный тон. Яр поднял лицо. И наткнулся на пустой стеклянный взгляд. Обычно тёмные без проблеска глаза с мягким вишнёвым оттенком налились колким ртутным блеском. Пальцы больно вдавились в ноющие лопатки. — Забыл, кому принадлежишь?       — Хватит дурью маяться! — остатки хмеля ударили в голову. Яр зло вырвался. — Ты уже заигрался в хозяина. Я тебе не цепной зверёк! Я — твой брат! А ты — сумасшедший ревнивый придурок!!! Отвали от меня! Иди башку лечить! Ты же не думал, в самом деле, что я всё забыл? Что я простил? Не думай, что я растекусь лужей только потому, что ты одинокий и никому не нужный! Ты моя семья, поэтому я тебя терплю! Только поэтому!       Матвей замахнулся и наотмашь ударил по лицу. Яр упал. Матвей скривил губы в улыбке, склонился. Одна рука схватила Яра за волосы, не позволяя дёрнуться, вторая рванула рубашку. Посыпались на пол пуговицы. От разбитой губы во рту появился металлический привкус крови.       — Я из-за тебя цепным псом стал, — зло прошипел он. Коснулся пальцами видного из-под одежды засоса у шеи. — Добровольно подписался влезть во всю эту грязь, только чтобы твою шкуру вытащить. А ты, маленькая неблагодарная сволочь, при первой же возможности удираешь к этой стерве, а потом заявляешь «всё естественно»?       И Матвей высмыкнул брата из рубашки, поднял с пола и, полуоглушённого, понёс вглубь квартиры.       Зря тот брыкался и сопротивлялся. Яра занесли в его же спальню, швырнули на кровать, не слишком заботясь о том, чтобы не повредить не раз уже битую спину. Не слушая ругани и угроз, Матвей стянул с него оставшиеся джинсы, грубо перевернул на живот. Клацнула бляха на поясе. Зашуршала трущаяся о ткань кожа ремня, вытаскиваемого из петель.       — Ну что ж… — тихо и до дрожи спокойно проговорил Матвей. — А вот я к тебе не отношусь, как к семье. Ты — моя собственность, понял? И ты будешь делать только то, что я тебе разрешу. Выходить из дома — запрещено. Видеться с этой девкой — запрещено. Удирать, пытаться себе навредить… пить. Всё это — запрещено. И мне всё равно, нравится это тебе или нет, считаешь ты меня психом или не считаешь. Ты можешь меня любить, ненавидеть — всё равно. Я тебя люблю. Мне этого хватает. И я не потерплю, чтобы ты так запросто трахался с первой попавшейся девицей.       Рассёк воздух сложенный петлёй ремень. Хлясь! На позвоночнике расцвёл красный рубец, оставленный грубо выделанной кожей. Яр дёрнулся, перевернулся. И следующий удар пришёлся на живот.       — Что ты делаешь?!       Он попытался вскочить, но Матвей грубо толкнул его обратно, бесстрастно продолжая хлестать по обнажённому телу — до чего дотянется: спина, плечи, бока, живот, грудь, ноги, руки. Хлясь, хлясь, хлясь! Тонкие красные полосы исчертили белую кожу, с каждой секундой всё сильнее наливаясь красками.       Яра никогда не били. Он не знал, что это такое, и сейчас с ужасом вжимался в кровать, свернувшись комком, чтобы ядовитое жало щёлкающего в воздухе ремня ранило как можно меньше его плоти. А Матвей словно с цепи сорвался — впился пальцами в волосы, заставляя его разогнуться и опять перевернуться на живот, и с маниакальным упорством стал стегать ягодицы.       Он комкал покрывало, стискивал зубы, старался ухватиться хотя бы за краешек реальности и не запутаться в лабиринте из боли и страха. В мире не осталось ничего, кроме жгущих кожу полос и хищного въедливого свиста над головой. Ягодицы горели огнём. Он уже не мог шевелиться, любое напряжение отдавалось ещё большей болью в изувеченном, побитом теле. И тогда ремень отшвырнули в угол. Он дохлой змеёй брякнул по полу и замер. Где-то на краю сознания знакомо клацнула молния Матвеевых джинсов.       Яр даже дёрнуться не мог — не было сил, да и не почувствовал толком из-за боли, как легли на талию ладони, как скользнули ниже. Рука коснулась исхлёстанных ягодиц, прошлась между ними, нашла вход. Знакомое болезненное ощущение вдавливающихся внутрь пальцев. Одного… двух… на третьем он всё же застонал, вгрызаясь зубами в кулак.       Тело горит от порки. Ещё болезненней делается внизу живота, когда там загорается уже огонь внутренний. И тогда рука исчезает и сзади теперь трётся упругая горячая головка. Надавливает, проталкивается внутрь.       — Н -не хочу…       Пальцы протискиваются между покрывалом и пахом, безошибочно находят его возбуждённый член, сжимаются на стволе. Судорожный всхлип.       Жёстко и злорадно:       — Хочешь, не ври. Экий ты ненасытный — вроде уже запачкал сегодня одну постельку, а всё ещё не против.       И знакомое до судорог ощущение вдавливающегося внутрь члена. Медленно, садистски, чтобы дать почувствовать и вспомнить всё, что раз за разом пытался забыть весь прошлый месяц. Боль. Опустошающую, выматывающую, унизительную. Удовольствие. Опустошающее… выматывающее… унизительное…       Толчок.       — Не зажимайся. Иначе я тебя ещё раз выпорю…       Яр выгнулся, попытался вывернуться, разорвать эту жуткую связь… А Матвей внутри словно ещё больше стал. Протолкался глубже, ещё и руками на себя вдавил — оставил на талии лунки ногтей.       Толчок.       Лёг сверху, прижался. Его дыхание пощекотало плечо. Но вместо поцелуя, в кожу впились зубы — как раз поверх багровеющего засоса.       — Ты мой! — зло прошипел Матвей. — Понял? И не смей трепыхаться, потому что ты — мой!..              Следующие два дня прошли как в бреду. Яр лежал на кровати и ни на что не реагировал. Поскуливающая в углу Барселона, плачущее дождевыми разводами окно, шелестящий от непогоды каштан, поднос с едой, принесённый утром Матвеем… Разве что сам Матвей. Стоило ему зайти в комнату, Яр съёживался и забивался под одеяло. Матвей отмалчивался, мрачный, как туча. Яр слышал, как он бахнул кулаком по зеркалу в прихожей, а потом грюкнул дверью и ушёл в «Кедр».       Той ночью к Яру вернулись кошмары. Он опять падал вниз, отчаянно стараясь взлететь или хотя бы просто не врезаться в землю. В спальню зашёл Матвей, его вопрос, что случилось, Яр проигнорировал, привычно сжавшись под одеялом. Следующей ночью он проснулся от собственного судорожного вздоха. И обнаружил сидящего у кровати брата — спиной к деревянной раме, в колени локтем рука упёрлась и поддерживает тяжёлую, уставшую за день, голову. Вяло пошевелился, стряхивая сон, но второй руки, грубо обвязанной бинтом — наверняка тогда об зеркало покалечил, — зажавшей ладонь близнеца, так и не разжал.       — Яр?.. — Матвей открыл глаза, какое-то время всматривался в замершую на подушке голову. Яр даже зажмуриться побоялся, чтоб не выдать себя движением — так и лежал, во все глаза глядя на замершего перед ним человека — хорошо хоть тучи зашторили луну и в комнате достаточно темно.       — Ты спишь?       Понял Матвей или нет, что он проснулся? Лишь бы не нагнулся ближе, тогда точно не проведёшь — сердце колотится как ненормальное.       Матвей осторожно потянулся к лицу, едва касаясь, провёл пальцами по щеке. Вздохнул.       — Ты опять дрожишь…       Притянул к себе руку и начал на неё дышать, согревая.       А Яр всё лежал и смотрел на этого странного, такого родного и далёкого ему человека.       Матвей напоминал ему большого беспризорного пса — такой же лохматый, недоверчивый… дикий. Точно так же хочет ласки и не знает, как её попросить. И сам не умеет ластиться. И рычит, если потянешься приласкать.       Губы мягко касаются пальцев, всех по очереди. Выдох. Матвей зарывается лицом в его ладонь. Долго он так сидеть будет?       Странное смазанное чувство, словно во сне, когда пытаешься ухватиться за что-то, а оно ускользает перед самым носом, манит смутными знакомыми линиями. Сейчас Матвей был точно таким же — знакомый незнакомец. Может, потому что они близнецы, кажется, что ты действительно знаешь его всю жизнь. Линии лица знакомы до последней чёрточки: складка между дугами тёмных бровей, щекочущие кожу ресницы, длинные и густые, тёплые губы, постоянно обветренные, потому жёсткие, под левым глазом пуговка родинки.       И непривычно, но так знакомо:       — Ярик…       Тук-тук — сердце в груди. Тик-так — часы на стене.       Туктуктук —тук-тук… тук… тук…       А сон пришёл неожиданно — Яр и сам не заметил…              Проснулся он в обед. Тело ломило от долгого лежания и подживающих по всему телу рубцов.       Долго бездумно смотрел в затянутое хмарью небо за окном, потом поплёлся в ванную. Рассмотрел укус на плече. Другие увечья уже стали сходить — отёки спали, выцвели красные полосы на коже, но здесь Матвей грызанул до крови — никакие мази не помогут, шрам останется. Пометил, блин. Заклеймил.       Накинул рубашку и пошёл на кухню разогревать оставленный Матвеем завтрак.       В дверь позвонили.       — Ты что здесь делаешь?       На пороге стоял Сашка. Не совсем похожий на себя — слишком… спокойный какой-то. Без привычного задора. Ну и побитый, конечно, хоть в этом Лиса не соврала… Глянул на Яра, без разрешения протиснулся мимо.       — Ну и тебе не хворать, — в коридор он прошёл, как когда-то бывшая подруга — по-хозяйски, из-за чего Яра кольнуло точно иголкой. — Выглядишь кошмарно, точно с креста снятый. Сдыхоть сдыхотью, а я-то наивно полагал, что кости не худеют.       Против воли ухмыльнулся. В этом весь Сашка — сказать какую-нибудь глупость, чтобы склеить острые края не вяжущегося разговора.       — На себя посмотри, жертва пыточных застенок. Тебе бы с такой мордой разукрашенной на Хэллоуине цены не было.       Парень улыбнулся в ответ. Хорошо папашины дружки постарались — лицо у друга превратилась в один сплошной синяк. Ядовито-зелёный с фиолетовыми разводами по прошествии нескольких дней. С левой скулы ещё отёк не сошёл — там ссадина подсыхает. И вместо разбитой губы переспевшая слива.       — Будешь с калек скалиться, будешь битым ходить, — вкрадчиво предупредил Сашка. В его руках знакомо хрустнул пакетик с чипсами. — Тем более я с дарами. Будешь?       — Пошли сначала нормально поедим, — в животе неприятно забурчало. Яр толком не ел эти дни, аппетита не было. Зато сегодня он объявился и отыгрывался за все три дня голодовки.       — Ух ты, шоколад горячий!       — Ну… — Яр недоумённо посмотрел в восторженное лицо друга. Тот схватил предложенную кружку и выхлебал разом половину, даже не удосужившись дождаться, чтоб остыло. — Эээ… могу дать пиалу, чтоб остывало быстрее, — уже впустую предложил парень. Раньше он не замечал за Сашкой любви пить кипяток, а здесь…       — Лучше налей в пиалу ещё одну порцию, — беззастенчиво указал тот, — у тебя его, как погляжу, всё равно здесь целые залежи, а я с такой семейкой его разве что по телевизору видал. — Большие влажные, как у оленёнка, глаза алчно прошлись по всем коробкам со стиками, видными из-за стеклянной дверцы навесного шкафчика.       — Ты просто шоколадный маньяк какой-то, — не удержался Яр.       — В зеркало посмотри. Куда тебе-то столько в одну харю?       — Ну, э… — Яр хотел сказать, что шоколада здесь всегда было много, и наверняка Матвей брал его себе, просто так получилось, что Яр тоже любил — в конце концов, они же близнецы, могут же быть у них одинаковые вкусы. Но, если подумать, Матвей никогда не пил при нём шоколад и отказывался, если ему предлагали. Тогда откуда здесь постоянно неограниченные запасы чёртового напитка, ведь Яр об этом тоже никогда не заговаривал?       — Ладно, проехали. Работай челюстями шустрее и двигаем на улицу — там хоть солнце выглянуло. А то вчера весь день дождь хлестал.       — Ммм… я не пойду. Устал жутко, голова болит.       — Вот и отлично — проветрим твои плывущие мозги, а то там скоро заведётся паук и совьёт паутину.       — Нет, у меня по дому дел много.       — Какие?       — Ну… Посуду вымыть, обед приготовить.       — Посуды — две тарелки и сковородка, а в холодильнике стоит куриный бульон. — Бессовестная рожа расплылась в довольной улыбке. — Я подглядел. Давай я тебе помогу тарелки вымыть, а ты топай одеваться — тощий ужасно, тебе наверняка холодно будет.       — Я не хочу на улицу, — стиснув зубы, твёрдо проговорил Яр. Сгрёб посуду в раковину и принялся с остервенением отмывать от несуществующего жира.       Не будет он говорить, что ему запрещено, и он теперь до жути боится и своего близнеца, и его правил. Тело до сих пор на каждое движение болью колет. Ну его всё к чёрту — в конце лета будет день рождения, Яру исполнится восемнадцать и он наконец-то станет свободным — ни одна клетка не удержит; удерёт на другой конец света, где не будет людей и будет много природы, чтобы больше не подстраиваться под жизнь, не натыкаться на подводные камни и не резаться о предательства близких.       — Да брось ты. Посмотри на себя — тебе надо на свежий воздух. Рожа бледная, синяки под глазами и шатаешься.       — Потому что у меня сил нет.       — На лавочке посидим.       — Блин, Саш, не действуй на нервы! Я. Не. Выйду!       Предсмертно бряцнула тарелка, выскользнув из слабых пальцев.       Друг молча подошёл, отпихнул Яра в сторону, сгрёб с пола черепки веником, закинул в мусорку.       — Ты мне не доверяешь? — спокойно, без обиды спросил он, принимаясь за оставшуюся в раковине тарелку.       Яр не не доверял. Яр боялся остаться без единственного теперь друга. Потому что Матвей обязательно узнает о том, что они были на улице. Потому что за последнюю неделю его уже предали, растоптали или сломали близкие люди. Потому что он не был таким сильным морально, чтобы разочароваться в последнем дорогом человеке, если окажется, что тот тоже не просто так цепляется к нему с желанием вытащить из квартиры.       Сашка шёл по жизни с улыбкой на лице и восторгом в глазах. Его не сломали побои отца и отъезд матери. Матвей тоже не съёжился в тряпку, хотя те же обстоятельства превратили его в прямую противоположность лучшего друга. Но они жили с этим с самого детства, а он даже врать не научился, потому что ему это не надо было. Мать его любила, сверстники не издевались, учителя не жаловались.       — Извини… — тихо прошептал Яр.       А Сашка повернулся, запустил в него порцией мыльной воды… и опять улыбнулся.       — Ну и дурак, — спокойно сказал он. — Пшёл живо с глаз моих, напялил чего потеплее и сваливаем во двор. Там извинишься. А если ты за Матвея переживаешь, — не дав открыть рта другу, продолжил парень, — то всё схвачено. — Пожевал губы, как всякий раз, когда не хотел говорить. — В общем, он разрешил.       — Ты о чём?       — Погулять с тобой на улице.       — Матвей разрешил? Ты у него… спрашивал? — внутри поднималась серая злая буря. С одной стороны спасибо за такую предусмотрительность, с другой — Сашка уже записал его в комнатные питомцы, разрешение на выгул спрашивает. А главное — знает. Он должен обо всём знать, раз спросил у Матвея. О «Кедре», откуда его забрали под домашний арест. О ссоре, если не испугался его привиденческого образа. Значит, и об истории с Лисой, из-за которой его побили. И наверняка о том, что Матвей на нём помешался, Сашке тоже известно. Этому прощелыге всегда всё известно — там, где не хватает фактов, он добивает логикой, а о необычном подарочке Никифорова своему новому подчинённому наверняка та же Лиса в порыве злости рассказала.       Сашка нехотя поднял глаза.       — Он мне сам позвонил и попросил.       — Почему?       — Потому что ты дох два дня, а пристрелить рука не поднялась!       — С каких это пор у вас такая нежная дружба? После того, как ты в зоопарке ему растрепал, где я сейчас живу?       — Не кипятись.       Лучше бы стал оправдываться и отнекиваться! А ведь он просто так про зоопарк брякнул, хотя Сашка там действительно оставался.       — Знаешь, Саш… иди, а? Я едва ногами перебираю, а то пинка бы напутственного отвесил. Иди.       — Конечно, — невозмутимо согласился Сашка. — С тобой и пойду. Хватит из себя Кентервильское привидение изображать.       Схватил Яра за руку и поволок на выход.       — Пусти! Пусти, кому говорят? — и, ненавидя себя, со злостью, — Или хочешь, чтоб я своему любовнику пожаловался?       Сашка остановился у двери, обернулся. Ну да, в глазах ни капли удивления. Всё он знает. Хоть бы взгляд отвёл.       — Или сам на меня запал?       — Балда, — беззлобно бросил друг и накинул на плечи пайту, лежащую у комода. Матвееву. Ту самую…       — Нам есть о чём потрепаться. Пойдём тебе настроение поднимать.              …К вечеру на водохранилище было тихо и безлюдно. Холодная после дождей вода отпугнула купальщиков, да и земля раскисла, чавкает под ногами. Сам Яр прошёл по неприметной тропе под деревьями, где было больше травы. Она удержала землю от расползания в кашу. Минул знакомую вытоптанную поляну с остатками нескольких кострищ, обложенных почерневшими от огня камнями. Просека, заросшая плетями ежевики, гнилой пенёк, облепленный поганками, по тропинке и влево — к шумящей за кустами шиповника воде.       На знакомых мостках сидела такая же знакомая фигурка. Опять разулась и, наплевав на холод, опустила в воду ноги. Обернулась, когда под Яром скрипнули доски, неласково смерила болотными глазами.       — Что ты здесь делаешь?       — Тебя искал.       Лиса фыркнула.       — Хочешь за прошлый раз отыграться и показать, что ты таки мужик? Прости, мне с тобой не понравилось.       — Мы с тобой не спали.       Девушка перебрала ногами в воде.       — Хм… значит, Шурка только прикидывался бессознательной тушкой и таки всё слышал? Думаю, он же и вызвонил твоего братишку, чтоб пришёл и забрал из лап мерзкой горгульи свою принцесску… Ну да, я тебя просто довела, чтоб ты кончил на постель.       Сашка ему это и рассказал, когда вытащил-таки во двор и заставил прогуляться по разбитому недалеко розарию. Не сказать, чтобы Яр так уж любил розы или вообще цветы. Он просто любил природу, а его пронырливый друг это знал. Как всегда. Потом он вернул его в квартиру и спокойно ушёл, уверенный, что обессиленный Яр ляжет спать, как и обещал. А Яр наглотался кофе и принялся вызванивать Лису. Не вызвонил и пришёл сюда, вспомнив единственное место, которое она когда-то назвала любимым.       — Зачем?       — Прости, но я не лесбиянка, чтоб спать с девкой, а мне почему-то кажется, что из вас двоих ноги раздвигаешь именно ты. Как-то Матвей не тянет на эту роль.       Больно стегнувший выпад Яр проигнорировал.       — Нет, зачем ты всё это задумала?       — Да и не задумывала я особо. Просто ты пришёл, весь такой из себя праведный, глазёнки невинные таращишь… И вообще ты дурак доверчивый — я тебе открытым текстом заявляю, что ненавижу, а ты чай хлебать садишься.       Яр вспомнил свою ненависть к Матвею после водохранилища. И то, как отчаянно собирал крупицы информации о брате — что он сейчас делает, не заболел ли. Человек — существо слишком сложное, чтобы только любить или только ненавидеть. Того же Матвея он задушил бы голыми руками, если бы не чёткая уверенность в собственной слабости, как физической, так и духовной, и такая же уверенность, что после подобного не избежать ему очередной порки. И в то же время сюда он пришёл именно из-за Матвея, из-за изнасиловавшего его парня… из-за родного брата, за которого готов прибить даже эту вздорную дурочку, обозлившуюся на мир за одну -единственную оплеуху.       — Слушай, я понимаю, почему ты меня ненавидишь…       — Понимаешь?! — Лиса не выдержала и вскочила. Размахнулась и закатала звонкую пощёчину. — Ты маленькая гнусная потаскушка! Ты спишь с собственным братом! Ты… как ты можешь стоять тут передо мной весь такой белый и пушистый, и делать вид, что понимаешь?! Ну и как, весело было слушать, как я говорю про Матвея, и в то же время самому вертеть перед ним задницей?       Хлясь!       Лиса залилась меловой бледностью. На щеке медленно наливался красками след от ответной пощёчины. Яр сжал кулаки, стараясь не выдать, как его колотит.       Да что она вообще знает? Его тоже силой взяли. Пускай всего один человек… родной брат.       — Лапки распустил? Точно баба, — зло припечатала Лиса.       — Не смей называть меня потаскушкой, — ровным тоном попросил Яр. — Я до Матвея даже не целовался ни с кем.       — Нашёл чем хвастаться!       — Не тебе меня судить.       — Выродок, — тихо прошипела собеседница.       — Я не намекаю на тех троих. Но не меня судить человека, у которого здесь ничего нет, — и указал на грудь. — Тебя скрутили, а ты и рада сломаться! Пустая бездушная кукла! Матвей на тебя внимания никогда не обратит! Потому что ты фальшивая насквозь и в этом только ты сама виновата…       Она мрачно посмотрела ему в лицо, насмешливо скривила красивые пухлые губы.       — Вылитая девка. Даже сюда прибежал, чтобы пометить свою территорию. Не бойся, я уже поняла, что мне тут ничего не светит, голуби вы мои…       Дура! Какая же она дура… Упрямая, эгоистичная… несчастная. Но несчастная не потому, что жизнь тяжёлая, а потому что сама ничего изменить не хочет. Ей проще обвинить во всём остальных. Насильников, потому что напали в подворотне, Матвея, потому что предпочёл ей собственного брата, Яра, потому что даже оказавшись в грязи, он не обозлился и не сломался.       — Ты права, — Яр растянул губы, изо всех сил стараясь улыбнуться, но улыбки не получилось — получился злорадный оскал. Отошёл на шаг, едва не поскользнувшись и не полетев с мостков в серую после непогоды воду. — Я снизу. И знаешь, что? — он нагнулся и прошипел бывшей подруге в самое ухо, стараясь, чтобы его самого не передёрнуло. — Я кончаю от одной только мысли, что меня берёт собственный брат.       И тогда Лиса не выдержала — подскочила и со всей силы толкнула его с мостков.       Вода разомкнулась и сомкнулась над головой, принимая в себя.       …Интересно, она нечаянно или всё-таки знала, что он не умеет плавать?