If you're going through hell keep going

— Оборотень? — переспрашиваю я Мастера после того, как он заканчивает свой монолог. — В смысле, настоящий, с клыками и шерстью на лице? Мы встретились со стариком на том же месте в то же время на следующий день. Мама и отчим хотели отвести меня на рынок, но я отказалась, притворившись больной, однако, стоило им только закрыть дверь, как я тут же выскочила вслед за ними, разве что курс взяла противоположный. — Не совсем, — произносит Мастер. Он смотрит куда-то мимо меня, словно его сознание сейчас очень далеко от реальности. — То, что имеешь в виду ты, называется "ликантропией". Кицунэ — это дух. Скажи мне, Бруклин Мария Роджерс, разве на моём лице растёт шерсть? — Нет, — отвечаю я, даже не поднимая глаз на Мастера. Всё, о чём сейчас были мои мысли — это Эрика. Я вспомнила тот момент, когда она стала оборотнем прямо у меня в гостиной — ее лицо вытянулось, уши стали больше и длиннее, по скулам пошла шерсть, а во рту образовались настоящие клыки. Тогда я испугалась. Тогда я пятилась назад до самой лестницы, ведущей на второй этаж моего дома. Тогда я упала на спину и в страхе еще некоторое время ползла, пытаясь увеличить дистанцию между собой и тем, что когда-то было моей подругой. Тогда я попросила ее больше никогда ко мне не подходить. — Не хочешь спросить меня, как я стал кицунэ? — спрашивает Мастер, привлекая моё внимание. Я поднимаю на него глаза и мельком осматриваю его лицо, словно сомневаясь в правдивости его слов, а затем киваю. — Я родился таким. Моё родовое дерево тянется далеко в те времена, когда многие на планете были не совсем людьми: шаманами, оборотнями, духами, — старик кладёт свою свободную руку, не держащую трость, мне на плечо. — Сейчас рожденных оборотней осталось очень мало. И если те, кто зовутся ликанами, могут продолжать свой род, создавая стаи с помощью обращений — укусов — то нам, духам, такой способ, к сожалению, не подвластен. Я не отрываясь смотрю на старика. Всё это казалось бы мне полнейшим бредом, если бы я сама единожды уже не была свидетелем. Я поджимаю губы, пытаясь понять, зачем же Мастер рассказывает мне всё это, а так же почему от его прикосновения я чувствую себя такой маленькой и беспомощной, словно уменьшилась до размеров пылинки. — Но мы можем передавать часть своей ауры избранному человеку. Тому, в котором она смогла бы прижиться. Тому, кто смог осуществить над ней контроль и использовать ее во благо. Тому, кто готов взять на себя ответственность над магической древней разрушительной силой. Хватка старика на моём плече усиливается, словно он боится, что я сейчас встану и убегу. Но в моей голове нет такой мысли. Сейчас, я, наоборот, словно зачарованная, ловлю каждое его слово. — Но, что тогда станет с вами? Старик убирает руку с моего плеча и лезет в складку на своем кимоно, доставая откуда-то из—за пояса кусок плотной ткани, и протягивает его мне. Я молча беру его и разворачиваю у себя на коленях. На полотне есть рисунок красками. В некоторых местах он уже протерся, но в целом, несмотря на, наверняка, довольно большой возраст, он отлично сохранился. На ткани изображена белая лисица, стоящая на задних лапах и держащая в передних что-то черное и продолговатое, напоминающее ножи. Везде, где не было рисунка, на ткани имелись иероглифы. Мастер начинает читать надписи по—японски. Несмотря на то, что я абсолютно не знаю этого языка, я слушаю внимательно, с замиранием сердца. Когда старик замолкает, я перевожу взгляд с ткани на него — он снова смотрит точно перед собой. — Когда дух кицунэ получает девять хвостов, он приобретает силу бесконечности жизни, ума, проницательности. Их мех становится белым, отождествляя это с добрыми ее поступками при жизни, и позволяет человеку после смерти стать истинным кицунэ — лисицей-хранителем, физическим образом животного. — И сколько у вас хвостов? — задаю я свой очередной вопрос. — Восемь, — отвечает Мастер. — К сожалению, у меня практически не осталось времени для того, чтобы получить девятый. — Вы умираете? Вопрос прозвучал не очень тактично, однако, Мастер ответил мне кивком. — Знаешь, что я вижу, Бруклин Мария Роджерс, когда смотрю на тебя? — спрашивает он, хотя всё еще смотрит точно перед собой. — Что? — Избранную, — отвечает он, а затем медленно поворачивает голову в мою сторону. Я вижу его глаза. Они горят оранжевым огнём. *** Как оказалось, мать с отчимом не слышали абсолютно ничего, потому, что приняли перед сном ударную дозу снотворного. Моя семья была той самой, о которых пишут в светских журналах: они ели только здоровую пищу, часть из которой мать собственноручно выращивала у нас на заднем дворе, они ходили в спортивный зал 4 раза в неделю, они даже были частью местного книжного клуба. Иногда мне казалось, что в этом доме, я — рудимент, который вот-вот, да и совсем отвалится. Я спала до двух дня, когда не надо было идти в школу, я питалась фастфудом и носила одежду из синтетики. Я не вписывалась в идеальный мир своей семьи, потому что была далека от идеала. — Держи, — я протягиваю Стайлзу чашку с горячим мятным чаем, и парень принимает ее из моих рук. Я присаживаюсь на край своей кровати рядом с ним, и мы снова погружаемся в молчание. Я не знаю, что сказать, как, наверняка, и он. Скотт приедет как минимум через час, и меня напрягает мысль о том, что придётся столько времени сидеть в тишине, лишь изредка косо поглядывая друг на друга. Стайлз кашляет, и я принимаю это за знак того, что ему так же неловко, как и мне. — Так ты ...? — начинает Стилински. — Рейко, — как бы заканчивая его предложение, отвечаю я. — Разновидность кицунэ. — Оу, — Стайлз делает глоток из кружки, а затем поворачивает голову на меня. — И как давно ты ...? — Рейко, — снова повторяю я. — Месяц, плюс-минус пара дней. Стайлз понимающе кивает головой. Я вижу по его глазам, что у него в голове сейчас томится множество вопросов, которые он хочет задать, только вот мешает тот неловкий факт, что он находится дома у практически незнакомого человека, и как он сюда попал, он понятия не имеет. — Ногицунэ привёл тебя сюда, — продолжаю я. — Он хотел, чтобы я присоединилась к его ... Эм ...Стае, наверное, не знаю. В общем, подначивал меня ступить на скользкую дорожку. Стайлз поджимает губы. — Последнее, что я помню — это как лёг спать у себя дома. Понятия не имею, сколько с того момента прошло времени, и даже боюсь представить, что "это" внутри меня могло сотворить. — Всё, что угодно, — произношу я, а затем понимаю, что парень явно хотел поддержки, а не вот такого обвинения в лоб. — Прости. Ты ведь не виноват в этом ... Если честно, я вообще не представляю, что японский дух может делать тут, в Калифорнии. Что могло привлечь его именно сюда? Это был риторический вопрос, но Стайлз вдруг заговорил: — Кажется, я знаю, что, — произносит он, и я удивленно приподнимаю брови. — После твоего отъезда ... Много чего произошло. И так случилось, что одна штука в Бэйкон Хиллс, которая является мощнейшим магнитом для всего паранормального, стала работать на всю катушку. — Что? — я непонимающе смотрю на Стайлза, а он, тем временем, крутит в руках чашку с чаем, — Что это? — Неметон, — отвечает Стилински, вводя меня в еще большее заблуждение. — Неме ... что? — Неметон, — повторяет Стайлз, — Место, где друиды совершают жертвоприношения. От удивления я отклоняю корпус назад. — Друиды? — Ну, да, — продолжает Стайлз. Я вижу, как он расслабляется, потому что больше не надо сидеть в неловкой тишине. Привстает, поджимает под себя одну ногу и, тем самым, разворачивается ко мне всем корпусом, чтобы удобнее было вещать. — В Бэйкон Хиллс появился злой друид, который убивал людей, чтобы в итоге обладать мощнейшей силой, для того, чтобы отомстить стае Альф за свою смерть. Точнее, за ее попытку. — Стае Альф? — Они пришли за Скоттом, который был истинным Альфой, который, на самом деле, вообще-то был Бетой, но так бывает, как говорил Дитон. — А Дитон — это ...? — Ветеринар в клинике, где подрабатывает Скотт. Но, вообще-то, он друид. И психолог в нашей школе, оказывается, его сестра, и тоже друид. На секунду у меня складывается впечатление, что меня где-то обманули, но я еще не понимаю, где именно. — Ты это серьезно? — произношу я не без доли скептицизма. — Друиды? Жертвоприношения? — То есть, в японских духов ты веришь, а в это — нет? — Стайлз смотрит на меня, быстро хлопая ресницами. — Эмм, да! — словно это само собой разумеющееся, отвечаю я. Стилински закатывает глаза. Буквально пару секунд он собирается с мыслями, чтобы, видимо, продолжить свой монолог, а я в это время внимательно изучаю его ауру. Она всё такая же светлая, значит, ногицунэ всё еще в отключке. Не могла же я убить его с первой же попытки? Главное, чтобы я не сделала только хуже ... — Ладно, — наконец, выдыхает Стайлз. Он встает с кровати, оставляя чашку с чаем на прикроватной тумбочке, и зачем-то хлопает себя по ногам. Я вижу по его лицу, что в голове у него возник какой-то план. — Видимо, придется воспользоваться способом, который помог разобраться моему отцу. Я вопросительно выгибаю бровь, и тут Стилински произносит фразу, которую я ну совершенно не ожидала услышать: — Есть шахматная доска?