Есть время

Шум. Из-за шума белоснежно-строгий в этот день перрон чудится грязным, мутным. Натянуты стальные линии рельс. Хруп-хруп-хруп – хрустит по свежему снегу множество ботинок, не разобрать, где чьи. Раскачивают асфальт, и всё плывёт, будто и не перрон даже, а борт корабля в гавани, когда вот-вот разыграется шторм. И, хотя солнце и за его спиной, Рен растерянно щурится, прикрывая веки, расправляя плечи. Каждый раз, когда Рен остаётся один, он наконец выдыхает свободно, и мир вокруг затихает. Тишина не кажется страшной, как раньше, когда – не вцепишься в глотку первым – и размажут по грязной траве, и вот ты и не успел отделить, где собственная кровь, а где просто грязь. Страшным было не это, нет, смерть – она лёгкая, как и тишина, она подводит итог, завершая картинку ровными правильными штрихами. Собственный голос пугал куда больше, когда Рен не мог услышать в нём ничего, в чём не звучала бы ненависть. Неокрепшая и детская, но ненависть, а уже не обида – будь она на чересчур строгих родителей, которые несправедливо оставили без ужина, либо на весь мир вокруг, едва ли ребёнок заметит разницу. …И будет прав. Рен не знает, прав ли он, только ему даже в мыслях ни на минуту нельзя позволять себе слабость, даже такую, как смерть. Тот Рен боится пустых стен, от которых отражается раскатом голос, звучащий у него в голове, тот Рен боится признаться, что ему страшно оставаться здесь одному, но это в прошлом. Теперь, когда двери на перрон открываются перед Реном, и звуками взрывается многоголосный бездарный оркестр, разом глуша тишину, Рен приостанавливается, чтобы рассеянно потереть кончиками пальцев переносицу. Теперь шум только утомляет его. …И то, что всегда сопровождает вокзальный гомон - объятия. После окончания праздников они всегда смотрятся чуть более навязанными, чем всегда. Проводить, потому что «так надо», иначе неудобно получится, улыбаться и махать рукой, как ребёнок, дожидаясь пока кто-нибудь взрослый не разрешит уже пойти домой. Рен уже не ребёнок. Здесь холодно, но Рен решает, что это не имеет такое уж большое значение. Рен привык сам решать за себя. Пожалуй, ещё сегодня он решит всерьёз невзлюбить вокзалы. Все эти попытки ухватить последние секунды до расставания. Бесплодные и болезненные. Вот уже немолодая пара – они и целуются на людях без стеснения, и всё равно выходит как-то робко, будто в этот прощальный жест вложено всё сомнение: правда ли за ним последует следующая встреча? Со временем не стоит играть в такие игры, не стоит загадывать на удачу каждый раз – всё равно в итоге останешься ни с чем. Рен не склонен иронизировать и знающе усмехаться, особенно ему не хочется этого сейчас, он пытается отвернуться, но в это время его окликают, не назвав по имени. - Молодой человек! Не подскажете, сколько времени? – это говорит усатый дядька в сюртуке. - Времени всегда достаточно. Рен брезгливо подтягивает ткань на перчатках. Воздух в этом столпотворении тоже мутный, болотный, он может незаметно проскользнуть под ткань, коснуться кожи на ладонях. И ещё долго оставаться на стенах, книгах, дверях – в каждом отпечатке пальцев. Рен не хочет этого допустить. - Молодёжь!.. – охает дядька, подхватывая сумку. Стучит тростью о промёрзшие камни – и Рен, больше не глядя на него, слышит, как тот, удаляясь, грузно переваливается с багажом наперевес. Шум. В вагоне тише, но у дверей топчется приличная очередь. Ничего, Рен подождёт. Тёмноволосый ребёнок, девочка, на вид лет десять или чуть больше, цепко хватается за поручни, делает рывок – и скрывается в полумраке тамбура вслед за родителем и его чемоданом. Толпа на перроне шевелится, подползает ближе, и в ней Рен не сразу разглядел ещё один выделяющийся из общей каши объект. Тут есть ещё одна малявка, которая остаётся снаружи глазеть на поезд. Странно: выглядит так, будто она потерялась, и Рен знает, что это уже не его дело. …Или она вообще бездомная – мало ли сейчас у вокзала таких. Вот потому и на поезд глядит с непонятной жадностью. …Или нет. Рен неожиданно для себя узнает этот взгляд. Так смотрят на противника, которого не одолеть. Но которому пока ещё не хотят сдаваться. И странно… Мысль пришла довольно-таки внезапно. Такое было на турнире. Такое было во взгляде лохматого мальчишки с севера. Теперь тот Хорохоро казался далёким и едва ли знакомым Рену, и дело было не в километрах, они остались вместе, просто время другое. А тогда - вместе отражали атаки, встав спина к спине. Это было. Жалеть не стоит - просто прошло… Рен отслеживает взглядом, но не сразу понимает, что та самая девочка, которая первой привлекла его внимание, сейчас опять выбежала в тамбур. Она кидается к дверям, протягивает руку – куда? – и та, другая мелочь, успевает схватиться за неё. Казалось - чтобы запрыгнуть в вагон вместе с подругой, но обе остаются на месте и не произносят больше ни слова. Так и стоят, замерев, взявшись за руки. Только одна – на несколько ступенек выше другой, и скоро её больше не будет здесь… в этом городе. - Вот же… - досадливо бормочет всё тот же усатый дядька, понимая, что это парочку ему не обойти. Рен пожимает плечами. Они-то что? Вроде, не катастрофа всей жизни… А вот их уже и призывают к порядку: - Пройдите в вагон, не мешайте пассажирам. Служащие – серые тени. Рен почти уверен, если даже удостаивать их более долгим взглядом, чем требуется по этикету – никогда-никогда не поймаешь ответный. У теней нет глаз, и поэтому они строят города, в которых не видно неба. До чего же всё просто! И всё возвращается на свои места. Всему должно быть своё время. Всем людям отведено время, на большее они не имеют права рассчитывать. Здесь не о чем жалеть. Заминка разрешилась: Рен поднимается по ступенькам, и вот уже проходит в полумрак вагона. Его хранитель всё время был с ним, но окликает только сейчас, из-за чего Рену кажется, что он, возможно, теряет способность видеть и слышать его – слишком неожиданно прозвучало: - Молодой господин… - Я говорил тебе. Я не разговариваю с духами… - Рен шёпчет сквозь зубы, хотя с Басоном, как правило, говорит в полный голос, даже если их могут услышать. Кивает на окно, в котором видно собравшуюся снаружи многоцветную смесь: – При них. В тот момент яркое пятно мелькает в толпе. Зрение не обманывает Рена - знакомый широкий ворот куртки, повязка с нелепыми узорами. Кончики ушей Рена розовеют, а глаза округляются от изумления. Этот… Этот… …Что творит?! - Под ноги смотрите! – не скрывает от Рена своего возмущения дамочка с ярко намазанными губами. Нелепые серёжки-кольца рассерженно качаются при каждом движении головы. Рен буркает что-то несуразное в ответ. Чемодан – лишняя морока, хорошо, что он всегда берёт с собой минимум вещей. Рен подаётся к окну – дальше ему не пройти, пока в проходе эта громада - прислоняется к стеклу спиной. Спиной, поскольку, если этот артист синеволосый его заметит, чего доброго, ввалится в вагон. Тогда не избежать косых взглядов, а о лишнем шуме можно не говорить. В вагон всё проходят пассажиры, среди них нет Хорохоро, и из-за этого Рен в конце концов начинает ощущать непонятную душевную слабость, которая противоречит всем его убеждениям напрочь. Он не виноват, что этот придурок решил явиться сюда, чтобы увидеть его и не увидел. У них с Хорохоро и Чоколавом было достаточно времени, чтобы попрощаться вчера, когда Рен уже собрал вещи. Более того, у них было всё утро, чтобы вдоволь наговорить друг другу гадостей, потому что этот балбес Хорохоро, разумеется, жить без этого не может. И нет же, этот балбес Хорохоро клятвенно обещает, что обязательно придёт проводить, будет махать рукой на прощание, запускать в небо воздушные шары и кричать, что он будет скучать, и чтобы Рен оставался. И что Рен, конечно, ему не откажет: даром, что ли, всю дорогу бежал, чтобы успеть! На что Рен пожимает плечами и говорит, что в любом случае прибудет в университет к намеченному сроку. И никакие воздушные шары его не остановят. - Да ну тебя! Да ты просто не знаешь, как я буду тебя провожать, - рассерженно восклицает Хорохоро и демонстративно отворачивается. - Куда уж тебе!.. Рен полагает, что разговор окончен. А сейчас похоже на то, что Хорохоро решил во что бы то ни стало взять реванш. Не тут-то было... Рен наконец чуть наклоняет голову, украдкой выглядывая из-за плеча. Ушёл? И встречается взглядом. Поезд трогается. Хорохоро не пошёл за ним в вагон. Он просто стоит напротив, остался там, за стеклом, на перроне. Смотрит Рену в глаза. Внимательно так. И улыбается. Зараза. Хорохоро улыбается шире, начинает размахивать руками, что-то кричит – стекло плотное, не слышно. Колёса неуверенно делают первые удары. Хорохоро сначала идёт, а вот уже и бежит за составом во весь дух. Слишком яркий образ. Рен не знает, куда деть это непонятное щемящее чувство – с тишиной-то он привык справляться… Заливистое «Не уезжа-а-а-а…!» доносится до его ушей. Сквозь толпу. Сквозь плотное мутное стекло вагона, которое будто бы дребезжит в такт колёсам, вмиг став таким непрочным и хрупким. Состав набирает ход. Рену не хватает времени, чтобы задержать взгляд так долго, как он бы хотел.