Ты дома.

Ты дома. Я повторяю это себе раз за разом. Когда встаю по утрам на пробежку и спросонья шарахаюсь от своего соседа по квартире: он двигается очень медленно, неестественно медленно, неловко цепляется плечом за стенку, а я уже ищу тяжёлый фонарик в домашних штанах, потому что зомби легче всего размозжить голову, а патроны нужно беречь. Когда мигает свет в чулане, а я уже смотрю на вентиляционное отверстие и жду, когда появится первый паук с человеческим лицом, потому что они же всегда охотятся стаями. - Ты дома, солдат, - говорю я своему отражению, а оно смотрит на меня усталыми серыми глазами под которыми тёмные круги, будто я не спал несколько дней. Я просто не могу нормально выспаться, каждую ночь меня накрывает кровавая волна ужасов: монстры, чудовища, порождения чьего-то больного мозга… и люди, плачущие, зовущие меня на помощь, а потом раздираемые демонами на части. Я завтракаю, а у пищи привкус пепла и серы. Когда я только вернулся с базы на Марсе, то мог есть только галетное печенье и пресные каши, от всего прочего меня выворачивало до желчи. Врачи в конце концов сдались и вводили мне питательные вещества внутривенно, хотя я был практически здоров и даже ходил на тренировки. Бег, отжимания, кулачные бои, но только не огнестрельное оружие. Стоило мне взять в руки пистолет, и мои глаза видели не стены зала, а мигающие полутёмные коридоры «Альфа» или «Дельта», а прицел сам собой наводился на рабочих базы, обглоданных, с вывалившимися внутренностями и снятой кожей на лице. В первый раз меня успели скрутить, прежде чем я начал стрелять по пустоте, а потом я уже и сам не прикасался к огнестрелу. Сначала меня надеялись вылечить, вновь натаскать на сражения, не верили, что на научной базе могло произойти нечто такое, от чего так крепко своротило башню десантнику. А потом обнародовали видеозаписи с Марса. Человеческие скелеты на каждом шагу, залитые литрами крови коридоры, кучки пепла, складывающиеся в очертания каких-то жутких монстров, сержант Келли, чьё тело было впаяно в гусеничного робота-ремонтника, кривые надписи на стенах. «Сдавайся». «Здесь ад». «Умри». На видеозаписях прибывшее подкрепление шло по уже зачищенной базе, но мужчины, поначалу ещё комментировавшие свои действия, всё больше молчали, всё крепче сжимали строй. Я же в тех коридорах сжимал только фонарик и верный плазмоган. И мне было так страшно, что когда я попал в медицинский центр, то ещё день не мог банально закрыть глаза дольше, чем на пару секунд. Сидел и моргал, как сова, боясь, что если хоть немного ослаблю бдительность, то погаснет свет и из-за угла выскочит бес, замахиваясь шаром плазмы. Теперь никто и не думает вылечить меня. Только водят по психологам, прописывают пачки таблеток и следят за каждым шагом, потому как вывезенные со станции живые сотрудники стали один за другим накладывать на себя руки. Они писали жуткие записки. Говорили – не могут жить, что из любого угла на них смотрят призрачные лица, свет ламп напоминает свечение приборов в лабораториях, где они прятались, слушая безумный смех Бертругера и тяжёлые шаги монстров за тонкими дверями. Меня держала только мантра «ты дома». Я не хотел умирать, пройдя и ад на базе, и саму преисподнюю. Не для того, чтобы порезать себе вены или выпить ударную дозу снотворного, я крался по бесконечным коридорам Марс-Сити. Все КПК, которые я вынес с Марса, я отдал родственникам погибших. Уже не было смысла скрывать то, что на базе произошло нечто настолько чудовищное, что бывалые военные отводят глаза. Я стучал в двери опрятных квартир и передавал в руки любящих людей маленькие красные карточки. Я смотрел в наполненные слезами глаза матерей и жён, в перекосившиеся от горя лица отцов и братьев. Только тогда я понимал, что действительно дома, потому что на базе никого не оплакивали. Почему-то лучше всего мне запомнилось лицо той девочки, Терезы, которая тихонько всхлипывала и звала на помощь по радио. Она так обрадовалась, когда я зашёл в лабораторию. Бросилась ко мне, как дочка к вернувшемуся родителю. «Помоги мне!» - а потом эта чёртова голова, вылетевшая прямо из её черепа. Жуткая смерть. Только не знаю, что хуже – гибель там, на станции, или жизнь здесь, когда тебя одолевают твои внутренние демоны. Их нельзя ни застрелить, ни взорвать. Они пожирают твой разум. Ты сам пожираешь его своими воспоминаниями и страхами. Словно на мозге появилась неведомая опухоль, захватывающая его, как алые черви-кишки – базу. - Все мы погибли там, - говорит доктор Роджерс, когда мы встречаемся с ним в баре. Едва он закончил свои исследования Душекуба и отдал результаты правительству, как тут же снял лабораторный халат и сжёг на заднем дворе под мирным вечерним небом. - Все эти рабочие и учёные, которых ты так защищал и которые сейчас бьются головой о стены, желая вытрясти воспоминания о тех страшных дня, все они уже мертвы, - доктор Роджерс чокается со мной шотом виски, и мы браво выпиваем. – Мертвы так же, как и мы с тобой, друг мой. Он часто что-то рассказывает. О гениальной цивилизации Древних, о их схожести с египтянами, о новостях из мира науки. Его голос такой спокойный, мирный, что можно заслушаться и задремать. Если бы не были так живы в памяти его слова о том, что мне нужно спуститься в Ад и сразиться с ордами демонов, чтобы спасти мир. Я же говорю мало. Ещё на базе любой звук стал для меня враждебным. Теперь я больше слушаю, порой за день произнося только одну единственную фразу. - Ты дома, солдат, - шепчу я в белый потолок. «Я смотрю прямо в твою душу и вижу в ней страх». Ошибаешься, Бертругер. Там смерть, и только.