Паучий престол I

Когда я буду засыпать, Утешишь ли ты меня? Когда мое сердце будет страдать, Спасёшь ли ты меня? Будешь ли ты рядом, Когда мне холодно? Будешь ли ты рядом, когда я буду падать? Ты будешь рядом? * Skillet. Will you be there?

Наверное, в этом было что-то эпичное – троица всадников на проселочной дороге – и, возможно, если бы Саске обладал каким-нибудь творческим талантом, например, искусством передачи действительности с помощью красок, он бы запечатлел эту картину для потомков, которым, вполне возможно, не суждено узреть столь первозданное зрелище. Но, увы, Учиха Саске был прагматиком, реалистом и, чуточку, скептиком, веря лишь аргументам, фактам и логическому обоснованию. Наверное, именно поэтому, поняв, что он стоит у калитки едва ли не с открытым ртом и завороженно смотрит на всадников, подросток одернул себя, нахмурившись. Как-то неуместно восхищаться тем, что не соответствует твоему мировоззрению и привычному обывательству, а чувство прекрасного... что ж, никто из нас не идеален. - Спишь ещё, гарадской, что ли? – вот Киба, например, точно не сочетался с понятием прекрасного, одним лишь своим присутствием развеивая в прах даже ту толику глубинного восхищения, которое все ещё теплилось в его душе. Наверное, у каждого человека все-таки есть какой-то особый талант, и талант Инудзуки заключался в том, что он, как никто другой, умел дать пинка так, что падение с небес на землю было не столько болезненным, сколько стремительным. - Чего? – Саске насупился, вскинув голову и смотря Собачнику прямо в глаза. Эта ситуация его... не устраивала. Он не любил смотреть на людей снизу вверх, но даже не потому, что это как-то принижало его гордость или же заставляло чувствовать себя неуютно, просто Киба был не тем человеком, который мог смотреть на него свысока, при этом нагло скалясь и демонстративно гарцуя на пегом жеребце. К слову, Инудзука был одет обычно – джинсы, кофта-американка, кеды – и совершенно не соответствовал образу, достойному запечатления, разве что это мог быть сельский стиль... Саске про себя фыркнул, заметив, как Инудзука, оценив его снисходительно-пренебрежительный прищур, недовольно скривился и отвел взгляд – возможно, конная прогулка будет не такой уж и гиблой, как ему показалось ещё минуту назад. - На озеро поедем, - отстраненно бросил Гаара. – Речка далеко, да и не сезон сейчас, - Собаку из-подо лба посмотрел на недовольно сопящего шатена, с которым, скорее всего, провели какую-то усмирительно-воспитательную беседу, а Учиха кивнул, полностью соглашаясь с аловолосым. Техас, конечно, не Лос-Анджелес, но даже сейчас, в середине октября, здесь было тепло, солнечно и довольно таки заманчиво, учитывая то, что город ангелов дышал цивилизацией, а этот кусочек земли - первозданностью, тем более, собираясь на своего рода пикник, Саске все же на что-то надеялся, пусть и не был против того, чтобы существенно сократить время езды верхом. Не то чтобы ему претило весь уикенд провести с чудаковатым, одноглазым фермером, по сути, Какаши не так уж и сильно вмешивался в его жизнь, особенно, если он, не пререкаясь, выполнял его поручения, но и назвать этого мужчину компанейским человеком было сложно. В Лос-Анджелесе он посещал вечеринки и всякого рода приемы только потому, что статус обязывал, впрочем, в свое время, та же участь постигла и Итачи, который относился к подобным выходам в свет с допустимой для ответственности члена семьи Учиха снисходительностью, но Саске так не мог. Толпы его утомляли. Возможно, в какой-то мере он был мизантропом, тем более, если речь шла о малоприятных ему лично мероприятиях, на которых приходилось чопорно играть свою роль. Как бы сказал его психолог, это все последствия детской травмы, результат того, что малыша Саске родители постоянно таскали с собой на все банкеты и корпоративы, демонстрируя его обществу, как какую-то домашнюю зверушку. Но, на самом деле, вся соль была в том, что подросток просто предпочитал одиночество. Ни к кому не привязываться и ни на кого не полагаться – вот чему его за семнадцать лет научила жизнь, и Учиха сильно сомневался в том, что и в тридцать или же сорок он изменит свою жизненную позицию. Сделай сам и ответь за свой поступок тоже сам – таковым было одно из его жизненных правил. Относительно же оказания поддержки другим... по сути, любая услуга имеет свою цену. Но здесь, в деревне, эти правила почему-то не действовали. Он принимал поддержку, более того, желал её, привыкнув к ней, видя в ней необходимость, и это раздражало, пусть то плечо, на которое он опирался, и принадлежало Намикадзе Наруто. - На озеро – так на озеро, - Саске обыденно пожал плечами, но не сделал ни шага, все ещё хмурясь и за этим выражением скрывая собственную растерянность. Честно сказать, он слегка нервничал, даже пришел к выводу, что спал так плохо потому, что ему мешало волнение. Словно проигрывая один и тот же дубль несколько раз, но в разных вариациях, он пытался представить себе эту прогулку, намереваясь выработать линию поведения. Да, намеревался, но с Наруто это было невозможно, потому что поступки блондина не поддавались анализу и прогнозированию, а ход его мыслей был ещё той загадкой, к которой хотелось подобрать ключик. Да, хотелось, но Саске не поддавался столь скоропалительному желанию, потому что привязанности ещё никогда не оправдывали того доверия, которое в них вкладывали. По крайней мере, в его случае. Итачи не в счет. Брат – это исключение, то самое, которое Саске презирал, которым пользовался сам лишь в единичном случае и ввиду которого не смог отказаться от Итачи, когда он перестал быть частью жизни семьи Учиха. К тому же, именно сейчас, когда он украдкой взглянул на Намикадзе, на его щеках вспыхнул предательский румянец, который, как надеялся сам брюнет, не будет воспринят самим блондином как-то двусмысленно. А все потому что, а ведь утром подросток совершенно позабыл об этом, вчера, перед сном, он размышлял над тем, а что было бы, если бы на пикник они с Наруто отправились только вдвоем? - Это Ласка, - Наруто, держа в руках поводья, спрыгнул с лошади и подошел к нему, ведя за собой рыжую кобылу с белым пятном на морде. – Она завидно спокойна, так что не волнуйся, - блондин улыбнулся, - не сбросит. - Я и не волнуюсь, - Саске нахохлился – да такими темпами первые морщины появятся у него ещё до совершеннолетия! Но как иначе нужно реагировать на столь выразительную близость, когда твое личное пространство сужается до закостенелых предрассудков, ломаясь под напором стремительного индиго? Тут либо подпускать, либо отталкивать – золотой середины нет, а Саске старательно пытался её найти, хотя и понимал тщетность своих попыток. Наруто просто не позволит – это единственное, что понял Саске. Для этого человека, в плане отношений, существует только черное и белое, и нет тех, которых можно держать на предельно допустимой дистанции, ожидая, когда понадобится эта мнимая связь. Наруто своей жизненной позицией напрочь выбивал его из колеи. - Зато я волнуюсь, - этой улыбке невозможно было противостоять, в ответ на неё кощунством было хмуриться и притворяться, что тебя не цепляет, но все-таки Саске не поддался слабости, понимая, что подобной реакцией он обнажит всего себя, причем не только перед Намикадзе, и если Собаку волновал его мало, этот парень вообще, казалось, не придавал значения тому, что происходило вне его личностного мира, то Инудзука уже сейчас подозрительно щурился. – Я же в ответе за тебя, Саске, - это определенно было излишне, хотя, скорее всего, Намикадзе не вкладывал в эту фразу никакого двойного смысла, но Учиха был слишком честен сам с собой, чтобы не признать, что плевать он хотел на Собачника и его шельмовскую улыбку. Барьер был внутри него самого, вокруг него и, если нужно, вместо него, а Наруто тоже было плевать – и на его барьеры, и на мнение окружающих. Намикадзе всегда поступал так, как хотел, как считал нужным и правильным. Наруто, со всей непонятливостью его взглядов, убеждений и позиций, был индивидуален и ярок даже в каждом своем вдохе и взгляде. Саске таким не был. Он был выточен и огранен угодным и правильным, соответствующим и образцовым, должностным и показательным. Они просто были слишком разными, чтобы не притягиваться с такой гипнотической силой. Он аккуратно взял поводья, стараясь не прикоснуться к руке Наруто, пусть его нарочитая осторожность была слишком заметна. И Намикадзе заметил: его светлые брови чуть сошлись на переносице, а глаза вновь взглянули из-под густой челки так, словно порицали за сдержанность, точнее, за обман... обман Саске самого себя. Но Учиха не мог иначе. Казалось, Наруто намеренно провоцирует его на чувства, эмоции, опрометчивые действия, которые он не мог себе позволить ввиду множества причин и обстоятельств. Возможно, стоило поговорить с Намикадзе, таки вытребовать ответы на свои вопросы, расставить все запятые и точки, перестать жить в неопределенности и двусмысленности происходящего, но Саске, впервые за последние несколько лет, был растерян. А ещё Саске боялся, но только пока ещё сам не понимал чего – то ли того, что после всех выяснений и объяснений Наруто перестанет быть его другом, то ли того, что тем самым он лишит себя пусть и крохотного, но все-таки шанса быть Наруто не только другом. Саске ненавидел понятие друг. Отныне. Потому что, как оказалось, грань между дружбой и... заинтересованностью может быть слишком тонкой и гибкой. - Что, гарадской, стремаешься? - странно, но Саске не обиделся, пусть Инудзука намеренно над ним стебался и провоцировал его на ответные колкости. Он был благодарен, пусть так и не понял, то ли Собачник просто был в своем репертуаре, то ли оказался настолько сообразительным, что вовремя пришел ему на помощь, пока сам Учиха, поддавшись волне неуверенности, не повернул обратно, проще говоря, пока он не сбежал. - Или, может, - Киба подался вперед, наклоняясь к шее лошади, и переходя на громкий шепот, - гарадской мальчик не знает, как оседлать деревенскую кобылу? – шатен рассмеялся, пусть его никто и не поддержал, но сам Инудзука находил свою шутку смешной и, похоже, ему было все равно на то, что друзья могли посчитать его придурком. Похоже, внутри этой троицы существовало негласное правило, которому они неукоснительно следовали: всегда и во всем оставаться самим собой. Возможно, именно поэтому никто не таил зла на Гаару за его поступок. Возможно, именно поэтому выходки Кибы воспринимались с должным снисхождением. Возможно, именно поэтому Наруто не скрывал своей заинтересованности в нем. Но Саске так не мог, пусть и пытался в новой среде, где никто его не знает и он сам никому ничем не обязан, не прятаться за выработанными масками и не цепляться за марионеточные нити, которыми он был незыблемо соединен с фамилией Учиха. И Наруто, похоже, понимал, что что-то удерживает его в рамках, останавливает на полпути, одергивает, когда он уже готов сделать шаг, пусть и не знал истиной причины, поэтому и взял на себя ответственность за его, так сказать, адаптацию. Вот только самому Саске не нужно было внимание со стороны понравившегося ему человека только потому, что тот был ему чем-то обязан и просто выполнял данное обещание. - Хн, - Саске не нравилась эта его вредная привычка всегда, когда он был уверен в своей правоте или же в своем превосходстве, издавать этот многозначительный звук, но, как говорил Ходзуки, в этом была его фишка, и Учиха превратил этот недостаток в достоинство, научившись произносить это "хн" с такой интонацией и в такой манере, что собеседник сразу же терялся. - Поверь, Инудзука, - Саске, поставив левую ногу в стремя, обернулся, бросив на шатена превосходствующий взгляд через плечо, - я седлал ещё и не таких кобыл в то время, когда твоя собственная седлалка была ещё слишком мала для быстрых скачек, - и лихо запрыгнул на лошадь, даже сам удивившись тому, насколько привычно тело отреагировало на подзабытое ощущение. Нет, конным спортом Учиха не увлекался, но и глупо было думать, что он согласился бы на прогулку верхом, если бы не обладал соответствующими навыками. Просто сын четы Учиха должен быть безупречен во всем, так что в свое время он получил несколько базовых уроков верховой езды, пусть это так и не стало его увлечением. - Да я чуть ли не с рождения в седле! – Киба, ожидаемо, возмутился, и Саске снова фыркнул, улыбаясь и поглаживая смирную лошадь по шее. Впрочем, он не злорадствовал, просто эта непосредственность шатена его забавляла и, в какой-то мере, уже стала частью его деревенской жизни. - Так и я не совсем о лошадях, - Учиха решил добить и не прогадал. Инудзука вспыхнул, как расцветший мак, вдохнул, но так и не выдохнуть, меча просящие взгляды на Собаку и Намикадзе, которые предпочли отмолчаться в стороне. Наверное, он одеревенщился, раз позволил себе столь пошлую и неприемлемую шутку, но вины за собой подросток не чувствовал, считая, что Собачник справедливо напоролся на то, за что боролся. Скорее всего, его психолог, оправдывая окрыленное после шалости состоянии своего подопечного, выискал бы какое-нибудь заумное определение для сего феномена, уже до занудства привычно ссылаясь на травмированную психику ребёнка или же подростковое отрицание реальности через перенос сознания. А Саске было просто хорошо, и дело было отнюдь не в том, что он не оглядывался на правила и нормы, ляпнув то, что первым пришло на ум. Может, таковым и должен быть юноша его возраста? Может, в семнадцать лет вполне допустимо и простительно просто быть тем, кем ты есть? - Да пошел ты, гарадской, - проворчал Инудзука, дернул поводья, разворачиваясь, пришпорил коня и потрусил по проселочной дороге в только ему известном направлении. - Бля, - протянул Саске, всматриваясь в спину прилично отдалившегося от них шатена, который, осадив лошадь до шага, мерно покачивался в седле, явно поджидая их. – Я не думал, что он так обидится, - вот то, о чем Учиха не уставал себе напоминать и все равно, поддавшись порыву, позабыл – реакция окружающих на твои поступки и их последствия. Он проигнорировал то, что многого не знал об этом наглом собачнике, и пусть Инудзука и сам не был эталоном нравственности и такта, но ему это было простительно, потому что это был Инудзука, и другого такого не было, а вот он, Учиха Саске, ни в коем случае не должен был забывать, кто он на самом деле. В первую очередь потому, что все это было временным и вынужденным. А ещё потому, что, оставив это мир позади, сделав его лишь частью воспоминаний, снова становиться наигранным подобием себя было бы слишком больно. - Он и не обиделся, - Гаара поравнялся с ним, восседая на своем черном жеребце с достойной королей осанкой и величием. – Просто ты задел его за наболевшую струну, - только сейчас, когда Собаку оказался так близко, Саске заметил, насколько нереально он выглядит. Бледная кожа, подведенные изумрудные глаза, алые волосы, легкая черная рубашка до середины бедра с разрезами по бокам, застегнутая лишь на одну, центральную, пуговицу, черная футболка без рукавов, но под горло, узкие штаны и сапоги до колен на невысоком каблуке, - мистический образ и слишком реален, чтобы быть таковым. - Только не говорите, что вы все ещё девственники, – Саске фыркнул. Это был даже не вопрос, а, скорее, сарказм, ведь он не слеп и не глуп. Он все видел и понимал. Эта троица была слишком завидной и популярной, чтобы придерживаться монашеских порядков и хранить свой венец целомудрия. Но Гаара нахмурился, точнее, его взгляд стал более глубоким и потемневшим, отдаленным, устремленным вперед, словно указывающим на поникшие плечи шатена. Наруто же совершенно не изменился на лице, точнее, если бы Саске знал его чуть лучше, он бы мог что-то прочесть в этой индиговой безмятежности, но, увы, сейчас он видел в них только неприкрытый ответ на свой вопрос. - Мы – нет, - с расстановкой, но не грубо, за себя и Намикадзе, ответил Собаку, - и Кибу это задевает, - аловолосый слегка тронул лоснящиеся на солнце бока коня, и тот прибавил шагу, настигая лошадь Инудзуки. Они с Наруто остались вдвоем. - Значит, седлал кобыл? – Саске кожей почувствовал, что Наруто смотрит на него, причем смотрит не укоризненно и даже не вопросительно, а просто равнодушно, задавая вопрос, в ответе на который он не нуждался, объяснения по поводу чего ему были совершенно не нужны, оправдания относительно которого были бессмысленны. Намикадзе лишь чуть сильнее натянул повод, и его, тоже гнедой, конь неспешно потрусил вперед, настигая двоих всадников, а Саске остался один, пусть от остальных его и отделяла всего лишь пара метров. Он допустил ошибку – Учиха это понимал, но эта ошибка не была уж прям такой непоправимой или имеющей ужасающие последствия, просто он снова оценил ситуацию, исходя из собственного, как бы сказал Инудзука, гарадского опыта. Но в том ли была его вина? Учиха Саске вырос в ином мире, с другими законами и устоями, ввиду которых, касаемо именно этой, конкретной, ситуации, он рассудил вполне логично. Почти все его сверстники, тем более парни, уже не были девственниками, девушки же на эту тему не особо распространялись, но девушки лично Саске и не волновали. Это было привычно, для него. Это не было табу, в их компании. Это воспринималось, как вполне естественная часть жизни современной молодежи, в его мире. Да, не было причин упрекать себя в чем-то только потому, что здесь, в мире, к которому он не имеет никакого отношения, выделяясь на фоне остальных, как ядовитый сорняк в цветущей оранжерее, властвовали иные законы бытия и правила восприятия. Все это было чушью. Мелочью. И уж точно не вязалось с тем, что только что произошло. Ему должно было быть все равно, но все равно не было. Почему-то вспомнилась староста их класса, Шион, и озорной, охотничий блеск в её глазах, когда она смотрела на Наруто. Но разве и это причина? Причина какой-то непонятной тоски, которая сжимала его сердце и заставляла отводить взгляд, чтобы не видеть спину отдаляющегося блондина. Разве это повод сожалеть о том, что он не может предложить Наруто что-то большее, кроме дружбы? Разве имеет он право на ревность, чувство, которой раньше было ему не ведомо? Разве сам Намикадзе имел право привязывать его к себе, а после, когда ему что-то не понравилось, отталкивать? Или, может, он опять что-то не так понял? Может, Наруто не бросил его, а сам сбежал, то ли стыдясь, то ли боясь, что он, Саске, узнал о нем что-то, что могло пошатнуть его доверие? Глупый Наруто. И он глупый. Оба они глупцы, которые пытаются удержать черту между ними, которая разрушилась ещё при первой встрече. И Саске тоже пришпорил лошадь, понимая, что иногда нужно не выжидать, что последуют за тобой, а самому последовать за кем-то, взяв на себе ответственность за сделанный шаг.

//-//

Даже верхом до озера пришлось ехать не меньше часа, и Саске, спешившись, не стал сдерживать вздох облегчения, притопывая, чтобы разогнать кровь. Все-таки, каковы бы ни были его навыки, но даже Учиха Саске не может быть безупречен во всем, а на лошадь он не садился уже больше года. Сама поездка прошла в какой-то неопределенной атмосфере: они говорили, что-то обсуждали, о чем-то спорили, над чем-то смеялись, но некая неуютность все равно чувствовалась. С чем это было связано, Саске так и не смог понять, потому что изначальный инцидент вроде как был исчерпан, Киба даже не стал принимать во внимание его скомканных попыток намекнуть, что он как бы сожалеет, бросив ничего незначащее "да все нормально", но неприятной осадок все равно остался, по крайней мере, в его душе. Подумаешь, поймал себя на ревности. Наверное, это нормально, ревновать, когда тот, кто тебе симпатичен, проявляет интерес к другому, хотя его собственная ситуация была далека от общепринятого шаблона понятий ревность и собственничество. Он ревновал к чему-то призрачному и неподтвержденному, к тому, что было всего лишь его догадкой и приобрело образ нахальной блондинки только потому, что он сам считал, что между Наруто и Шион что-то было или есть до сих пор. А ведь он элементарно мог ошибаться. Помимо Шион мог быть ещё кто-то, и не факт, что это вообще была одна девушка, это Саске знал по собственному опыту. Кстати, а могло ли то, что он так открыто заявил о собственной личной жизни, неприкрыто указав на её насыщенность, задеть Наруто? Трудно было сказать, но почему-то от этой мысли в груди разливалось странное, обволакивающее, приятное тепло, которое, впрочем, быстро сменялось опасливым холодом, когда подросток допускал мысль, что блондин мог не приревновать, а выказать свое пренебрежение, посчитав его ветреным и фривольным. Саске мотнул головой, заталкивая неуместные размышления поглубже: похоже, накручивать себя вошло у него в привычку, вредную, между прочим, недопустимую и зудящую, связанную именно с Наруто Намикадзе. Что ж, будет, что вспомнить, когда его жизнь вольется в привычную колею: Наруто – тот, из-за кого он впервые испытал ревность. - Бля, какая-то мразь побывала здесь до нас! – возмутился Киба, пиная пустую банку из-под пива и, брезгливо морщась, осматривая тот беспорядок, который царил вокруг. – Я серьезно, Намикадзе, - повернувшись к блондину, Инудзука упер руки в бока и с нажимом продолжил, - как только начну зарабатывать, сразу же возьму это озеро в аренду и оставлю для охраны местности парочку своих боевых псов, чтоб всякого рода хуйло не разводило здесь срач. - Не матерись, Собачник, язык отсохнет, - Гаара, соскочив с лошади, порылся в седельных сумках, а после, перебросив поводья Намикадзе, подошел к шатену и сунул ему в руки целлофановый пакет. - Главное, чтоб не член, - хохотнул парень, наклоняясь, подымая банку и забрасывая её в пакет. Аловолосый только головой покачал, мол, какого ещё ответа можно было ожидать от шута горохового, а после присел, помогая Инудзуке собирать мусор, который оставили после себя безответственные отдыхающие. - Нужно привязать лошадей, - пальцы Наруто скользнули по его ладони раньше, чем он успел что-то заметить или же как-то отреагировать, и весь мир снова сузился до них двоих. На заднем фоне, так и не приняв во внимание замечание друга по поводу матерных слов, все ещё возмущался Инудзука. Гаара что-то ворчливо отвечал ему. Фыркали лошади, слегка утомленные дорогой и тянущиеся к воде. Шелестели деревья, и шумел прибрежный камыш. А Наруто стоял напротив и снова смотрел на него так, как смотрел несколько дней назад, в пустом коридоре возле шкафчиков, слегка прищурив глаза цвета индиго и заполняя собой все его внимание. Саске хотел дышать и боялся. Казалось, даже его выдох, который, определенно, получился бы судорожным, жарким и выдающим его внутреннее напряжение, может в дребезги разрушить то выразительное молчание, которое воцарилось между ними. Наруто был слишком близко, чтобы просто развернуться, сделать шаг в сторону или же пройти мимо, и в тот же момент их разделяло внушительное расстояние, чтобы позволить себе, после не пожалев, приблизиться, сделав продиктованный эмоциями шаг. Осознавал ли Намикадзе, какую власть сейчас имеет над ним? Казалось, что он сдался без боя и пленен без пут. И убеждать себя в том, что это всего лишь смена обстановки, что во всем виноваты непривычные ситуации и иные люди, что его чувства увязнут в рамках этих трех месяцев и останутся на задворках памяти, было до смеха глупо, но и признаться себе в том, что ты проиграл, даже не вступив в эту самую игру, означало проявить обыденную слабость, а Наруто, похоже, не интересовался обыденностью. - Да, конечно, - может, получилось и не так уверено, как хотелось бы, но, по крайней мере, Саске нашел в себе силы не отвести взгляда и ответить, смотря в глаза цвета индиго. Кажется, на миг губы Намикадзе озарила уступающая улыбка, и Саске выдохнул с облегчением, когда блондин, забрав поводья, отошел в сторону, пусть и понимая, что победа не досталась ни одному из них. А ведь раньше он никогда не упускал возможностей и уж тем более никому не позволял загнать себя в угол. Признаваясь себе, а в последнее время это стало в порядке вещей, в этом самом углу было не так уж и плохо, когда путь к отступлению был отрезан именно Намикадзе. Воспользовавшись уединением и попутно пытаясь привести свои мысли и чувства в порядок, Саске осмотрелся, отмечая, что место, в которое они приехали, было более чем живописно, вновь-таки вызывая непонятное желание поддаться творческому порыву. Саске это не нравилось – не замечал он за собой ранее подобной сентиментальности и стремления к прекрасному, но в этом уголке девственной природы, действительно, было приятно находиться, свободно дыша и не чувствуя на себе тех пут, которые навязывают рамками социума. Скорее всего, в этом месте подземный родник выходил на поверхность, от чего и образовалось небольшое озеро, обросшее деревьями и высокой травой. Такой себе оазис посреди техасской степи, тем более что, и правда, озеро располагалось на границе чьих-то угодий, и, кому оно принадлежало на самом деле, было не понятно, но, если в это место приходят и другие отдыхающие, значит, никакой буквы закона они не нарушают, а то, как Инудзука возмущался по поводу мусора... Может, и правда, у этих деревенских есть чему поучиться? Впрочем, Саске стереотипами не страдал, считая, что, по большому счету, все зависит от самого человека, а не только от среды его воспитания, хотя о себе подобного он сказать не мог. - Можно располагаться, - довольно резюмировал Киба, осматривая безупречно-чистый участок под деревьями, в тени которых они и устроились, а после закипела работа. Не то чтобы Саске было неуютно, в конце-то концов, отдых на природе для него не был в новинку, но ощущения и впечатления кардинально отличались от его предыдущего опыта. Во-первых, плед прямо на голой земле, который упорно укладывал, разглаживал и утрамбовывал Инудзука, так как трава была высокой, и покрытие бугрилось над ней, словно волны. Во-вторых, предполагаемый пикник, как оказалось, нужно было приготовит самому, по крайней мере, большую его часть, из тех продуктов, которые Гаара достал из седельных сумок, и которые надо было резать, мазать, мешать и заправлять. В-третьих, разжигание костра оказалось довольно кропотливым делом, которое сочетало в себе не только физическую силу и опыт в поиске сухостоя, но и сноровку, а так же, что больше всего заинтересовало подростка, умение правильно определить место для этого самого костра. Естественно, как Учиха, Саске не мог остаться в стороне от столь выверенного процесса, и поэтому после долго чихал и фыркал, старательно обнюхивая себя со всех сторон, когда густой дым неожиданно повалил в его сторону. В общем, он не прогадал, когда надел старые джинсы, футболку и ветровку, которую пришлось снять, потому что все тело покрылось испариной, а на щеках проступил яркий румянец. И, в-четвертых, как бы Учиха ни старался, брюнет никак не мог примениться к ситуации, понимая, что он только путается под ногами и всем мешает. Казалось, что он трехлетний ребёнок с синдромом почемучки, и если Намикадзе и Собаку относились к этому с должным снисхождением, прощая гарадскому и его любопытство, и беспомощность, то Инудзука задевал его чуть ли не каждую минуту, комментируя каждый его безоговорочный провал. Саске сердился, дулся, пыхтел, но все равно упорно рыскал по оазису в поисках сухих веток, помогал распаковывать продукты и даже, вооружившись газетой, стойко и методично, как ему показал Наруто, махал на тлеющие искорки, пока от костра не повалил тот самый, едкий дым. Глаза слезились, Саске их тер и часто моргал, пытаясь унять жжение и понимая, что, если так пойдет и дальше, он останется слеп, потому что линзы придется снять, а без них он, как крот, выбравшийся на поверхность в полуденный зной. В итоге, его заставили промыть глаза питьевой водой, которую привезли с собой, а после усадили на плед, дали в руки нож и приказали заняться овощами и бутербродами, словно девчонку, в то время как брутальные мужчины занялись, как выразился Инудзука, тем, ради чего, собственно, и затевалась эта поездка. Была ли задета его гордость? О, ещё как! Саске хотелось раскромсать эти овощи на мелкие кусочки, а после со всей силы вонзить нож в землю, резко подняться на ноги и, наконец, высказать все, что он думает об этих деревенских, но... Но рука замерла именно в тот момент, когда он понял, что улыбки на лицах этой троицы настоящие, радостные, довольные, может, чуточку и глумливые, но не со зла, а просто потому, что так нормально, обычно, привычно, потому, что таков этот, деревенский, мир. - А вот это, гарадской, - Инудзука, неся перед собой эмалированную кастрюлю так, словно она была сделана из золота, подошел к нему и аккуратно, как самую большую ценность, поставил тару перед ним, - то, ради чего, собственно, мы и выбрались на природу. - Мм? – Саске даже на миг забыл об овощах, к которым никак не смог приноровиться без разделочной доски, и осторожно, словно ожидая увидеть там что-то из категории фильмов ужасов, заглянул в кастрюлю, задумчиво покусывая губу. Удивить его, конечно же, не удивили, все-таки пусть к мясу он и не испытывал особого пристрастия, но некоторые блюда из него были довольно-таки вкусными, но подобное он видел впервые. Кусочки свинины с луком, явно приправленные большим количеством специй и, судя по запаху, замоченные в винном соусе, выглядели подозрительно, во-первых, потому, что были сырыми, и Саске пока что ума приложить не мог, как это, собственно, готовится, а, во-вторых, потому, что запах был настолько изумительным, что во рту скопилась слюна, а живот предвкушающе заурчал. - Шашлык, гарадской, - гордо заявил Киба, нравоучительно приподняв указательный палец. – И это, заметь, не ресторанные деликатесы и даже не обыденная кухня. Это, - шатен демонстративно цокнул языком, - вершина кулинарного искусства на природе. - И как? – Учиха скептически посмотрел на уже тлеющий костер, прикидывая в уме, что жарить они его, шашлык этот, точно не будут, разе что... разве что в золу закапывать, что ли? – И как это готовится? - На шампурах, - Гаара присел напротив, скрестив ноги по-турецки и положив на них длинные, тонкие, металлические шпажки, на которые, очевидно, и собирался нанизывать мясо. – И это важное дело, - аловолосый, запрокинув голову, с какими-то непривычными, теплыми, смешливыми искорками посмотрел на Инудзуку, - Собачникам доверять не стоит. - Подумаешь, - фыркнул Киба, обиженно скрещивая руки на груди, - пару раз пальцы себе проткнул. Кто не совершает ошибок – тот на них не учится, - и снова эта странность в словах, которые напрочь диссонировали с образом хулигана, и, опять-таки, в глазах аловолосого скользнула предупреждающая тень, а Инудзука виновато взъерошил свои растрепанные волосы, будто ему и самому было неловко. И все это, эти несоответствующие фразы, которые спешно нивелировались каким-то отвлекающим жестом, эти выразительные взгляды, смысл которых, зачастую, понимался лишь поверхностно, эти ситуации, которых просто не должно было быть ввиду того, что обстановка не соответствовала, отношение к нему самому, словно он не часть, причем вынужденно приштопанная, а целостное звено этой компании, – вот все это и наталкивало Саске на мысль о фальшивости. Не хотелось в это верить, тем более что не мог же отец зайти так далеко, что прямо создал для него все условия, те условия, которые должны были перевоспитать его, но чего только не бывает в жизни. Какаши был с ним то жесток, то снисходителен, то дразнил его, то подбадривал, то мешался в его жизнь, то молчаливо оставался в стороне, рождая в его душе смятения и мешая выработать правильную линию поведения, и при всем при этом Саске так и не смог понять, что служит связующей нитью между фермером-птицеводом и главой корпорации «Katon». Инудзука – образец хамства и беспардонности, он постоянно его задевал, подтрунивал над ним, буквально тыкал его носом в то, что он – гарадской, и поэтому ни черта не смыслит в здешних устоях жизни, демонстрируя свое пренебрежение к его гарадским стереотипам. Киба словно топтался по его гордости и убеждениях, по его мировоззрению и по всей его личности, заставляя размышлять над правильностью собственного восприятия мира. Рядом с Собаку он чувствовал себя до жути неуютно, пусть уже мало-мальски и привык к этому взгляду мясника, убийцы и маньяка, но это можно было принять, с этим можно было считаться, игнорировать, в конце-то концов, но было что-то такое в Гааре, чего не было у него самого, чем этот аловолосый, деревенщина, фермерский отпрыск, превосходил его, Учиху Саске. Эта некая тайна будоражила брюнета и подначивала его на открытое противостояние, чему он, естественно, не поддавался, но в некоторые моменты, когда, например, Гаара отвечал на вопрос учителя быстрее и исчерпывающе, чем он, чувствовал ситуацию острее него, действовал более сдержанно, четко и слаженно, одним лишь взглядом мог высказать то, на что ему самому потребовалось бы с десяток слов, Саске обуревала... зависть. Да, рядом с Собаку но Гаарой, пусть и иногда, он чувствовал себя неполноценным, и это угнетало, словно снова повторялась та же ситуация, которая лет пять назад сложилась у них с братом. Итачи всегда ставили ему в пример, почти что приказывая равняться на старшего брата, которого называли гением и истинным Учихой, которого тоже не баловали и, порой, ставили ещё в более жесткие рамки, нежели его, но все равно только Итачи мог удостоиться редкой похвалы от родителей за свои труды, в то время как он, будучи лучшим в учебе, спорте, светской жизни, всего лишь оставался младшим, глупым братишкой Итачи, и, казалось, каждый его новый успех ещё больше отдалял его от желаемого результата. Да, может, и не так, но очень близко: кое в чем Гаара его превосходил, был на шаг впереди, и Саске понимал, что ширина этого шага – пропасть, которую он тщетно пытается перепрыгнуть. А вот Наруто... Да, с Наруто было наибольше туманностей и странностей. Мало того, что Намикадзе оказался его личным идеалом мужчины, так этот блондин ещё и вел себя так, словно у него, Саске, были шансы на что-то... просто на что-то. Люди, конечно, бывают разными, и Учиха мог поверить в то, что этот парень остановился возле него просто так, что помог сориентироваться в школе в первый учебный день, как прилежный ученик, что по доброте душевной отгородил его от традиционного «боевого крещения новичка и проверки на вшивость», но поверить в то, что во всем этом не было двойного дна, все равно было сложно. Наруто сам, своим поведением, своим отношением, своей неестественной расположенностью к нему давал предостаточно поводов для того, чтобы не верить в его искренность, честность и бескорыстность. Саске чувствовал себя долбаным героем «Шоу Трумена», словно весь этот мир создали именно для него, для того, чтобы проверить его стойкость и волю, чтобы воспитать и отточить в нем необходимые качества лидера, чтобы, скорее всего, с помощью предательства человека, которому он, увы, уже доверился, напрочь развеять иллюзии по поводу отношений с мужчиной. Мог ли так поступить Учиха Фугаку? Мог. А почему бы и нет с его-то деньгами, возможностями и связями, тем более что после отречения от Итачи младший сын остался единственным и слишком важным наследником огромной корпорации? Да, мог, но верить в это не хотелось. Как не хотелось и обжигаться. Хотя, возможно, в том, чтобы сгореть в пламени собственных ошибок и не было ничего плохого. Болезненного – да, но ведь, черт подери, лучший учитель – это, действительно, личный опыт, и чем он горше, тем быстрее и крепче закаляется характер. Не этого ли добивались его родители, ссылая своего сына в эту глушь? Не к этому ли стремился сам Саске, позволяя себе увязнуть, чтобы после, содрав кожу и мясо до костей, выбраться и больше никогда не попадаться в топи человеческих чувств? - Эй, о чем задумался? – Саске вздрогнул: погрузившись в свои размышления, он потерял из вида Наруто, точнее, с того момента, как они приехали, блондин обходил его стороной, будто бы и не намеренно, но все равно оказываясь в противоположной стороне, и вот, сейчас, Намикадзе снова оказался непозволительно близко. Подросток повернул голову, окидывая парня пристальным прищуром с тенью недоверия – пожалуй, это впервые он именно так смотрел на Намикадзе, и этот взгляд не понравился Наруто, он слишком четко дал это понять. - А теперь ещё и смотришь, как на заклятого врага... – задумчиво протянул Намикадзе, словно его уже и не волновал заданный ранее вопрос, более того, блондин, нарочно усевшись подле него, огладил подбородок, склонив голову, и посмотрел в ответ с таким азартом и предвкушением, что Саске задохнулся от возмущения. - Какие же пазлы сложились в твоей голове, Саске? – Наруто словно издевался над ним, будто прочел его мысли, будто пробрался в его сердце, обвив его путами порочности своей улыбки, будто распахнул его душу этим пробирающим взглядом, будто всем своим видом говорил, да, Саске, ты близок, но не прав, ты видишь, но не зришь, ты понимаешь, но цепляешь лишь поверхность, ты в шаге от победы, но финишная лента уже давно крепко зажата в моем кулаке, и это окончательно выбило Учиху из колеи. - Каким же образом и почему из принца я превратился в чудовище? – вот как? Как Наруто удавалось читать его, словно открытую книгу? Неужели так было всегда, и он лишь мнил, что может скрывать все свои эмоции в то время, когда их буря плескалась в глубине его глаз? Неужто этот блондин, и правда, был лжепринцем, подобранным специально для него, чтобы в один миг действительно стать чудовищем, выпустив когти и вонзив их ему в сердце? Саске не понимал Наруто. Саске не понимал сам себя. Казалось, это абсурд, ведь даже Учиха Фугаку не воспользуется столь низменными и отвратными методами, чтобы достичь своей цели, но, с другой стороны, именно Учиха Фугаку был тем человеком, который способен абсолютно на все, даже по отношению к собственным детям. - Просто я в замешательстве, - пробормотал Саске, отворачиваясь, и, чтобы отвлечься, приноравливаясь к помидору, который Гаара попросил его нарезать, кажется, кольцами. – С одной стороны вы все, - подросток неопределенно махнул рукой, в которой крепко, до побелевших пальцев, сжимал рукоять ножа, - и ты особенно так хорошо приняли меня, гарадского, отличающегося от вас, что мне впору подобострастно благодарить вас за поддержку, но с другой... – использовав одноразовую тарелку как своего рода доску, Учиха примерялся и плавно разрезал помидор на четыре части, взяв одну дольку, присматриваясь к ней и понимая, что он что-то сделал не так. – С другой все слишком сказочно, чтобы быть реальностью, - глупо сказано, но пусть лучше так, одной фразой, чем сейчас, при свидетелях и сам ещё окончательно не разобравшись ни в себе, ни в ситуации в целом, изливать свои мысли, свои сомнения и свою боль, тем более тому, кто сам был причиной всех этих чувств. Хотя, возможно, он просто надеялся на то, что Наруто, как и минуту назад, поймет его без слов. - Ты не романтик, Саске, - фыркнул Намикадзе, и брюнет повернулся к нему резко, нахмурившись, уже, было, открыв рот, чтобы возмутиться, ведь то, что происходило сейчас, здесь и с ним, не имело абсолютно никакого отношения ни к общепринятым стереотипам романтики, ни к его личному определению этого понятия. – А я романтик, - улыбаясь так же, бессовестно, продолжил блондин, подаваясь вперед, - и считаю, что это нормально – своими руками написать сказку для того, кто тебе дорог, - Наруто наклонился ещё чуть-чуть, и Саске замер, буквально чувствуя, как на его лице застывает выражение человека, застигнутого врасплох, затаил дыхание, смотря только перед собой, в глаза цвета индиго, напрягся, дабы та пружина, которая резко сжалась у него внутри, не дала волю слабостям, поддавшись которым, ему стало бы плевать на то, что они не одни, и на то, что после он определенно будет сожалеть о своем опрометчивом и порывистом поступке. Если бы пружина разлетелась на осколки, он бы поцеловал Наруто, впился бы в его губы и терзал бы их собственнически, в шальном темпе, запечатлевая на них собственный вкус, и он был близок к этому, уже чувствуя, как по венам, просачиваясь сквозь кольца внутреннего контроля, струится тепло желания. Наруто оказался ещё ближе, фактически, их разделяли сантиметры, и этот глубинный, гипнотизирующий, слегка хищный блеск в глазах не оставлял сомнений – блондин желал того же. А после Намикадзе резко наклонился и губами легко выхватил из его ослабевших пальцев дольку помидора, чуть мазнув по ним губами и языком, выпрямляясь, демонстративно жуя и лыбясь, как чеширский кот. Саске выдохнул, кажется, разочаровано, но миг наваждения прошел, пружина внутри перестала дрожать под натиском эмоций, контроль вернулся, а вместе и с ним легкий стыд. Саске отвернулся, осознавая, что его подловили, как мальца, но слишком выдохнувшись морально, чтобы пререкаться с Намикадзе по поводу двусмысленности и бесчестности его поступка. Нужно было заняться помидорами и таки нарезать их кольцами. Сок неприятной струйкой потек по пальцам, и Саске, как-то даже не задумываясь над тем, что делает, быстро слизал эти капельки, лишь на долю секунды обхватив губами кончики. Слегка причмокнул и обессилено опустил руку, а после медленно поднял её, прикасаясь ещё влажными пальцами к губам, которые пылали жаром. Осторожный, вкрадчивый взгляд, но он и так знал, что Наруто смотрит, более того, Намикадзе ждал этих действий, этого понимания и этой реакции. Блондин, сейчас явив ему воистину ухмылку инкуба, наблюдал и наслаждался тем, как он, Саске, осознает, что то, что только что проделали они вдвоем, можно назвать непрямым поцелуем. Неужели Наруто, и правда, способен продумывать наперед столько шагов? Или же это он сам слишком очевиден и предсказуем? Или же... или же они оба, действительно, просто сделали то, чего хотели, но не могли себе позволить в присутствии лишних глаз? Могло ли быть так, что неизбежное стало лишь вопросом времени?