Logastellus

***

Оглянитесь. Мир говорит. Это общеизвестно. Спросите это у пастухов, которые каждое утро лицезреют, как огромное, тяжелое алое солнце медленно и величественно поднимается из-за горизонта. Вселенная выбалтывает многовековые тайны, рассказывает о невидимой части нашего мира, скрытой от глаз простого обывателя. Она кричит о прекрасном и великом, захватывающем и необъяснимом. Она тихонько хихикает с дуновением ветра, закручивающем в вихре первые пожелтевшие листья, оповещая о приходе осени. Каждый континент, страна, город, день, час, минута, мгновение уникальны: Рим с его величественными руинами форумов, Колизеем и Пантеоном; Халкидики с необъятным морем, где малахитово-зеленые волны взбегают и пенятся, лаская прибрежную гладь. Мир — нарцисс. Он любуется собой и хочет, чтобы каждый замечал его красоту, но Жизнь — азартная дама, которая ради развлечения любит подкинуть нам парочку неразрешимых проблем, отнимая желание замечать что-либо вокруг. Однако есть моменты, когда ты подходишь к окну, распахиваешь его настежь, поднимаешь голову и на мгновение утопаешь в этих позолоченных гвоздиках-звездах, создающих причудливый рисунок Белой Медведицы, укутываясь в тонкое лунное кружево. Но как воспринимать мир, если Кто-то сверху лишил тебя возможности видеть, как мило девичьи щеки заливает румянец; как от обиды нижняя губа попадает в белозубый плен; как с чувством величайшего удовлетворения мать откидывается назад, закрывает глаза, улыбается, прислушиваясь к тому, как сопит во сне ее малыш. Кажется, что невозможно самостоятельно справиться со всеми проблемами, возникшими в результате крушения хрустальных замков твоих благородных идей. Постоянно слышится перезвон бьющегося хрусталя, который с течением времени становится уже чем-то привычным.

***

Солнечный свет, пробираясь сквозь кроны деревьев, отражается от мокрых листьев. Прошел первый летний дождь, и природа с жадностью впитывает живительную влагу. Солнечный лучик касается лица молодого человека, пробегаясь по подбородку, скулам, запутываясь в волосах. Он стоит, бедром облокотившись на деревянный стол, расслабленно скрестив руки на груди, на лице темные очки, за которыми не видно карамельно-искрящихся глаз. Это его царство. Мир, где он маг, волшебник и кудесник, который каждый день переносится в другую эпоху, эру, с упоением рассказывая об увлекательных и восхитительных творениях, приоткрывая занавес, за которым спрятано творческое безумие, полностью отвлекающее от внешнего мира. Забыться не дают звук открывающейся двери и пестрые ароматы, вихрем врывающиеся в помещение, смешивающиеся со звонким девичьим смехом, который иногда разбавляют низкие мужские голоса. Запах спелой черешни, который тут же прерывается пряной корицей, а затем шлейф аниса, замешанный с орхидеей, жасмином и нероли, но стоит чуть подождать, и слышится тихая острота гвоздики, мягкая тонкость амбры и, конечно же, ваниль. Ароматы обволакивают, словно кокон, словно колыбель, и ты чувствуешь умиротворенность. - Добрый день, Мистер Стилински, - щебечущим голосом произносят девушки, не пытаясь скрыть игривых ноток. - Дамы, - молодой человек, которому едва ли можно дать двадцать пять, слегка наклоняет голову в подобии поклона. И еще недавно тихое помещение наполняется какофонией звуков: стук каблучков, нервные постукивания карандашами, тихое перешептывание, перелистывание конспектов, обсуждение последних животрепещущих новостей... Молодой человек отрывается от стола, протягивая руку вправо: пальцы тут же касаются потрепанного временем и читателем томика - пускай не им - Стайлзом, но таким же одержимым читателем, как и он - подушечки мельком пробегают по обложке, и парню остается только догадываться, как издатель написал название его любимого исторического романа. Книга зажата в руке, молодой человек делает ровно два шага вперед, подходя к ступенькам, затем четыре уверенных вниз, чтобы быть наравне со студентами, а не ощущать эту физическую возвышенность над ними. - Когда творишь зло, твори его до конца. Безумие - останавливаться на полпути! - начинает Стайлз, отмечая, как посторонние звуки сходят на нет. Он разворачивается, доходя до стула, что стоит точно посередине. - В чрезмерности греха таится исступленное счастье, - заканчивает молодой преподаватель, поворачиваясь к аудитории, - Кто мне скажет, о каком произведении сегодня пойдет речь? Он уверен, что они ответят, но студенты знают, с каким трепетом юный педагог относится к своему делу и как он любит это пьянящее ожидание, поэтому не спешат с ответом. - Notre Dame de Paris, - о, этот язык Королей и Высшего общества. - L'auteur? - Victor Marie Hugo. - Merci, Anne, - Стайлз улыбается, продолжая, - Это не просто книга - это памятник, спектакль, эмоции, симфония. Всего 650 страниц — малышка, если сравним с «Les Misérables». Сочетание красоты, уродства, бедности, жестокости, отчаяния, описанных так, что душа умирает в конвульсиях эстетической передозировки. Это он - «Собор парижской Богоматери» Виктора Мари Гюго, - Стайлз утопает в этом водовороте эмоций, накатывающих каждый раз, когда он начинает эту неспешную прогулку в прошлые века. - Юпитер создал людей в припадке мизантропии, - судя по звукам, слышится с дальних рядов. - Мудрецу всю жизнь приходится бороться с судьбой, которая держит его философию в осадном положении, - в ответ доносится с первых. - Что ж, - Стилински дергает уголками губ, кладя свободную руку на спинку стула, - смотрю, некоторые уже прониклись произведением. Начнем с … Он всегда опаздывает, но не на много, минут на десять, не больше. Аккуратно, стараясь сделать это беззвучно, открывает дверь, сначала впуская внутрь необузданную, сексуальную смесь кориандра, фрезии и кедра, что оседает на одежде и коже, преследуя Стайлза нотками пачули и мускуса. Затем слышатся уверенные шаги, и по тому, как все девушки переводят дыхание, Стилински понимает, что он опять в своей кожанке, даже несмотря на то, что погода сегодня благоволит. Он едва замедляет шаг, проходя мимо своего преподавателя, и Стайлз неосознанно, словно ищейка, будто мало ему того, что обладатель этого аромата снится ему по ночам, тянет носом воздух, неуверенно произнося: «Вы опять опоздали, Хейл». - Прошу прощения, Мистер Стилински, - и Стайлз знает, что тот ничуть не раскаивается, да и сам он не злится, потому что то, как произносится это «мистер Стилински», переключает организм в режим «подросток — спермотоксикоз». Он никогда не сможет его увидеть, но окутывающие его ароматы с вкраплением запаха потертой кожи рисуют в голове Стайлза высокого парня с жгуче-черными волосами. От того, как девушки растягивают: «Привет, Дерек», можно сделать вывод, что Хейл явно не обделен шармом и обаянием. Разговоры, что у такого парня нет девушки, говорят о том, что за привлекательной внешностью скрывается не пустоголовый красавчик, а умная и рассудительная личность, которая любит внимание к своей персоне чуть больше других. - Надеюсь, это в первый и последний раз, - сколько он уже повторял эту фразу — Стайлз и сам сбился со счета, но произнести в слух то, что постоянно вертится на языке, не может. - Конечно, - Стилински чувствует эту чертову улыбку прямо перед собой, потому что Хейл всегда садится на первый ряд, делая эти маленькие художественные путешествия одинаково невыносимыми и желанными. - Итак, мне интересно узнать впечатления тех, кто уже знаком с романом. Как вам главные герои?! - он «обводит взглядом» аудиторию, отмечая непривычную тишину. - Давайте, не стесняйтесь, выскажитесь. Если ерунда, то хочу это слышать! Я же чувствую, как копошатся мысли в ваших головах. - Это Викки, - девичий голос слегка подрагивает, но Стайлз уверен, что нервы тут не при чем, - мне понравилось, что роман представляет из себя оксюморон. Он увлекательный, но в то же время слишком легко читается. Пронизывающее описание драмы и тут же сцена, заставляющая смеяться. Сцена казни Квазимодо тоже позабавила, хотя априори должна была пробудить другие эмоции. Непонятные чувства, но этим послевкусием он мне и понравился. - Спасибо, Мисс Стентли, - Стайлз «смотрит» в ту сторону, где, по его мнению, сидит девушка. - Мистер Стилински, можно? - как-то робко послышалось слева. Это Стив — местная звезда с задатками профессионального спортсмена, но и мозгами, когда нужно было, может поработать. - Не любитель каких-либо соплей в произведениях, но любовная линия, если в данном романе ее вообще можно таковой назвать, оставила чувство удовлетворенности и... отомщенности, что ли... Квазимодо искренне влюблен в Эсмеральду, и, по закону жанра, все должно кончиться хэппи эндом, и они уплывут в закат, взявшись за руки, - по аудитории прошла волна смешков, - но даже это чувство, не требующее ничего взамен, не помогло ему. Вот и вся история. - Однако, - наклоняя голову, произносит Стайлз, - впервые за все время моего преподавания слышу такое мнение. Думал, что уже никто не может меня удивить, но вам, Мистер Хетчер, это точно удалось, спасибо. Но почему же никто из вас не узрел того, что лежит на поверхности, на самом видном месте? - Стилински заговорщически улыбается, ощущая это окрыляющее чувство, когда знаешь то, о чем никто другой не догадывается. - Меня зацепило то, как автор оживляет главного героя своего произведения, - этот бархатный голос, в то же время с рычащими нотками, хлестко, наотмашь ударяет по собеседнику, лишая последнего «права голоса», - Нотр-Дам живет своей жизнью, и если мы его уберем, то весь роман развалится, как карточный домик, потому что все действие строится вокруг него и непосредственно в стенах Собора, - голос зачарованно скачет, снижаясь в середине фразы, чтобы его обладатель мог сделать вздох, а потом снова эти обескураживающие нотки, в которых слышится восхищение. - Собор Парижской Богоматери — это символ, а не просто здание, и то, как Гюго описывает его... — Дерек замолкает, и Стилински, как маленький мальчик, хочет топнуть ногой, потому что кажется, что Хейл влез ему в голову, душу и говорит его — Стайлза — словами. - Это нужно прочитать, вот только... - Распахнув окно своей кельи, он указал на громаду Собора Богоматери. Выступавший на звездном небе черный силуэт его башен, каменных боков, всего чудовищного корпуса казался исполинским двуглавым сфинксом, который уселся посреди города, - Стилински сам не заметил, как полились слова и всплыли первые эмоции. Он помнит наизусть эти несколько строк, и свежи воспоминания: как в детстве по нескольку раз перечитывал их, а потом долго сидел, вырисовывая в голове каждую башню, каждую химеру, отмечая всю ту же грусть от того, что никогда не сможет увидеть этот Величественный Собор своими глазами. - Да, именно так, - Дерек сглатывает, а Стайлз внутри ликует, - одни скажут, что роман старомоден, другие — динамичен, третьи — он про похоть, четвертые не пройдут дальше первой главы, увязнув во всех этих лекциях по средневековой архитектуре. И все будут в чем-то правы, поэтому, если спросите, стоит ли его читать, то отвечу одно — безусловно. Девушки тянут долгое «aww», купая своего кумира в лести, и все пространство как-то резко заполняется желанием, что испытывают представительницы прекрасной половины группы к этому темноволосому — как кажется Стайлзу — Дереку Хейлу. - Тщеславие погубит вас, милейший. За тщеславием всегда следуют по пятам разорение и позор, - произносит Стайлз, преодолевая путь обратно на кафедру, за которой стоял еще в самом начале, - к сожалению, а может и к радости некоторых, наше занятие подходит к концу. В качестве самостоятельной работы прошу тех, кто еще не прочитал роман, восполнить этот пробел. И еще, дома включите аудиозапись, только просьба, найдите грамотного чтеца, закройте глаза и, по окончании повествования, опишите свои вкусовые ощущения. И предвосхищая все вопросы — нет, я не ошибся, и вы не ослышались. Именно вкусовые ощущения. Все, никаких объяснений, хочу, чтобы сами додумались до ответов на возникшие вопросы. Всего доброго. Стоит последним звукам сорваться с языка, как помещение наполняется гомоном, в котором едва ли можно различить членораздельную речь. Все сливается в один шумовой поток, который выливается в коридоры учебного заведения, стоит большинству студентов покинуть аудиторию. Стайлз медленно складывает вещи, мысленно давая себе подзатыльник за то, что умудрился раскидать их по всему столу. Обычно он складывал все очень компактно, чтобы, когда приходило время идти домой, можно было справиться с задачей «верни все туда, откуда взял» без лишней нервотрепки и не ощущать этого отвратительного чувства бракованности, отличающего его от других людей. Руки беспокойно мечутся по столу, пытаясь найти тот самый потрепанный временем и читателем томик, но натыкаются лишь на пустоту. - Мистер Стилински, - Стайлз дергается, ощущая тепло чужого тела на границе его личного пространства. Становится слишком много звуков, запахов, что прибивают к месту, не давая возможности сделать шаг назад, чтобы увеличить расстояние между ними, - думаю, это Ваше, - его аккуратно берут за запястье, вкладывая в руку книгу, и то место, где еще мгновение назад были чужие пальцы, приятно покалывает, и преподаватель силой удерживает себя, чтобы не прикоснуться к нему. Он поворачивается к парню, что неосознанно сводит его с ума, и хочет закричать от бессилия, обиды, от того, что не может увидеть цвет его глаз; морщинки, которые наверняка образуются, когда он улыбается; губы, что так хочется... - Спасибо, Дерек, - мозги явно не поспевают за другими органами, потому что это невинное «Дерек» вырывается само собой, и Стайлз хочет провалиться сквозь землю от смущения. Такую бестактность он, как преподаватель, не может себе позволить, поэтому старается так же быстро реабилитироваться, - Мистер Хейл, - Стилински как-то нервно поворачивается к своему рюкзаку, запихивая внутрь книгу, - спасибо, но занятие окончено, поэтому не вправе Вас задерживать, - молодой человек нащупывает лямки рюкзака, когда его вводят в ступор вопросом: «Что это для Вас?» И вроде все так легко — вот просто возьми и ответь, но от чего-то слова рассыпаются на языке, заставляя чувствовать себя подростком, которого поймали за чем-то непристойным, и вот сейчас он должен объяснить, что сподвигло его на такой аморальный поступок. - Простите? - Стайлз не поворачивается, продолжая все так же стоять к собеседнику боком, сжимая в руках лямки рюкзака. - Что Вы распробовали? - Стилински чувствует, как тоненькая ниточка, что связывала их до этого, натягивается, заставляя переступать через какие-то свои принципы, вынуждает открываться другому человеку, делиться своими мыслями, чувствами. Стайлз прикрывает глаза - но Дерек не может этого видеть - погружаясь в воспоминания, навеянные строчками, что так идеально сливаются в предложения, а затем в текст. - Виноград, - выдыхает молодой человек, облизывая губы, - красный терпкий виноград. Впервые читая предисловие, тебя охватывает неизвестность, потому что не знаешь, что там будет дальше. Затем ты надкусываешь, пробуешь, читаешь одну треть, отмечая сладость описания персонажей, людей, Собора, характеров, но далее тебя захватывает горечь от того, что дурочка Эсмеральда не так уж глупа и чиста; горбун Квазимодо уродлив снаружи, но отчасти также уродлив внутри; Нотр-Дам такой живой, красивый... - Стайлз замолкает, чтобы перевести дыхание и открыть глаза. Это ничего не меняет. Перед ним все так же темно. - Величественный, но боюсь, с уходом эпохи, души Собора — Квазимодо — он перестает быть таким загадочным и пугающим. В нем что-то умирает, и сейчас, наверное, он уже не тот, каким его описывал романтик Гюго, - сердце набатом бьется в груди, качая кровь как сумасшедшее, но не от этого у Стилински потеют ладошки, и не поэтому щеки обжигает смущающий румянец. Молодой человек сжимается и немного сутулится, чувствуя осторожное дыхание на своей шее, - роман как вино, - подрагивающим голосом продолжает преподаватель, - каждый раз открываешь для себя что-то новое. Другие нотки сливаются с уже имеющимися, образуя любительскую алхимию. Этот круговорот вкусов оседает на кончике языка и губах, - он вздрагивает, чувствуя, как бережно по щеке скользят подушечки пальцев, заставляя повернуться лицом к Дереку. - Может и мне удастся их ощутить? - как сквозь толщу воды доносится до Стайлза, а губ касается горячее дыхание. Ко всем человеческим поступкам можно относиться двояко: за что клеймят одного, за то другого венчают лаврами.