Shattered Memories.

В Питера Пэна верят все. Должны верить для своего же блага. Каждый мальчик в каждом мирке. Бог Неверлэнда привык обладать властью, когда захочет и над кем захочет. В его руках заключается сила, необузданная никем другим. В его разуме обитают самые разные мысли, призраки идей и отражения очередных коварных планов. Пэн любит заговоры, уловки, подстрекательство. Вот оно – истинное веселье. Когда мальчишки устраивают безумный праздник радости, вытанцовывая вокруг костра, выбивая радостные кличи из легких, он стоит в сторонке и ухмыляется. Они не видят, как их тени тянутся к своему истинному повелителю. Не чувствуют, что их жизни держатся на хрупкой ниточке, паутинке, которую Пэн может оборвать в любой момент. Его это забавляет. Может, давным-давно он и был Малькольмом – старым дураком, пытающимся сбагрить куда-нибудь сопляка-сына, маленького надоеду, который портил ему жизнь одним своим присутствием в ней. Был. А Румпель был мальчишкой с большими глазами, полными стеклянных слёз и бесполезных страхов. Теперь они оба встали на путь величия, на скользкий путь, за которым тянется кровавый след, который не оттереть даже самым волшебным порошком. Отец и сын. Вряд ли хоть один из них об этом сожалеет, с каким бы жаром не разглагольствовал Тёмный о поисках утерянного Бэлфайра. Пэн лишь смеётся над этими речами, и этот смех – плевок в лицо. Он не верит Румпелю. Думает, что тот и сам в это не верит, как бы ему не хотелось. Питер смотрит на Генри, безучастно сидящего в углу, на отсутствующее выражение его лица и скуку, прописанную в сонливом взгляде. Гнев подступает к горлу. Будь он Малькольмом, давно бы уже выбил всю дурь из этого мальчишки, да так, что тот бы потом неделю сидеть не смог. У Пэна другие методы – менее жестокие, но так только кажется. Они изощреннее, более искусные, однако на самом деле подлость и жестокость невидимым налетом кроют каждый его шаг. На ночном небе, чернеющем над их головами, таком близком и невыносимо далеком, таком фальшивом, с криво приклеенными звёздами и нарисованной наспех луной, показался таинственный отблеск. Его заметил только Пэн. И ухмыльнулся. Он часто ухмылялся, но с таким удовольствием, протягивающимся от уха до уха – почти никогда. Вожак стаи уходит в джунгли, продирая себе дорогу сквозь преграды зелёных массивов, одеялом стелющихся по всему острову. Мальчики продолжают танцевать. Потому что так хочет Питер. Генри продолжает скучать, прижимаясь спиной к дереву. Не снимает пальто, игнорируя жару, душными сетями опутывающую всё вокруг. Наверняка думает о доме, о семье… Скоро совсем иные мысли поселятся в его доверчивой голове и в сердце, которое верит по-настоящему. Потому что так хочет Питер. Потому что Питер Пэн никогда не проигрывает. Ни-ког-да. Пусть запомнят все: и его сын, в котором трусости ровно столько же, сколько магии, и остальная команда путников, забредших в Неверлэнд. Может, если Спаситель выживет, Пэн вырежет эту фразу на её животе тупым остриём ножа – тогда она и её дружки этого точно никогда не забудут. Горячий ветер ласково гладит щёки, копошится в волосах. Шум вакханалии, творимой в лагере, остался позади, как и пламя костров, как и маленький пленник, мечтающий попасть домой. Тень плавно опустила Феликса рядом с Питером. Её глаза были ярче звёзд на небе, но такими же холодными и неживыми. Мальчишки всегда боялись кататься на ней, словно та может укусить или утащить их в страшное подземелье. Пэн без намека на сочувствие смеялся, видя жалостливый испуг на их лицах. О… его тень могла сделать кое-что похуже, и вряд ли кто-то из трусливых парней захочет это проверять. Только Феликс всегда был другим. Только Феликс протягивал ей руку, словно старому другу. И тень отвечала ему тем же, тогда как для остальных мальчиков путешествия рука об руку с ней обращались в маленький ад. Преданный пёс. Он стоит вместе с ним в тени, пока остальные пляшут, сами того не ведая, воздавая хвалу жестоким богам. Богам Неверлэнда – теням из мира холодных оков, где жизнь – иллюзия, дымка, а смерть сидит на троне и костлявой рукой повелевает всем сущим. Феликс преданный, честен перед хозяином. Остальные – сопливые трусишки, которым не хватало поцелуев мамочки на ночь. Он не такой – Пэн сразу заметил это. Даже когда в руках у остальных мальчиков настоящее оружие, они смотрятся жалко. Смотрятся детьми, играющими в войнушку. А Феликс никогда не относился к этому, как к игре. Не боялся убить, не стыдился украсть, не смущался ударить женщину или ребёнка. Феликс, может, никогда не был сорокалетним пьянчугой, зарабатывающим на хлеб обманом и азартными играми. Однако внутри он прогнил так же сильно, как и Питер Пэн. Его душа источает тонкий аромат отчаяния, смешанного с ненавистью и желанием поставить мир на колени. Они так похожи. Пэна это радует. Пэн ухмыляется. Ухмылка Феликса, показавшаяся в ответ – кривое отражение его собственной. В их глазах один огонь, в их душах одна чёрная река, изгаженная тиной, отравляющая окружающий её лес. Вот только Пэн – бог, а Феликс – его проповедник. Парень с рвением выполняет приказы и редко задает вопросы. В другом времени и месте, в иной жизни, Пэн бы мог назвать его другом. Немного потоптавшись на земле, словно привыкая к твердости под ногами, Феликс, наконец, извлёк из карманов балахона небольшой мешочек. Приказ исполнен идеально и точно в срок. Питер одобрительно похлопал его по плечу. Пёс заслужил, чтобы его потрепали за ухом. - Я достал её, Питер, - гордо сказал парень, - перед смертью ведьма рассказала мне всё. Она… эта штука сработает так, как тебе надо. Но есть одно условие… - добавил он уже не так звонко, чуть понизив голос, будто если слова окажутся тихими, Пэн не обратит на это внимания. - Какое? Пэн ухмыляется иначе, и в его ухмылке – лёд, чёрной коркой накрывший реку. Одна ошибка – и Феликс провалится в мутные воды, потонет в них. - Её, - сглотнул мальчик, прилагая все силы, чтобы не прекращать смотреть в глаза вожаку, - надо передать поцелуем, Пэн. Только так. Изо рта в рот. Та ведьма была… ну, профессии у неё были самые разные. В общем, суть такова. Тогда он обязательно поверит. Пэн рассмеялся, сначала рассеяно, потом безрассудно. Руки от колик вжались в живот, стремясь утихомирить накатившую дрожь. Феликс молча стоял и смотрел на это. Впервые за целые столетия он казался напуганным до смерти. Малькольм целовал женщин, да и не только целовал, если те позволяли. Пару раз под страхом унижался перед мужчинами – не всем нужна была расплата деньгами, после того, как он обдурил их и прикарманил средства из чужого кармана. Городской трус был жалок и грешен, хотя похоть не числилась в его многочисленных пороках. Питер Пэн не целовался ни с кем. Тем более – с мальчиками. Даже не думал об этом. В каком-то смысле его интересовала власть над чужой плотью, но только не в подобном ключе. А иного выхода просто нет. Риск слишком велик, а цена не так высока. Сопляк будет верить Питеру Пэну, каждое слово принимать за чистую монету. Феликс устал. Путешествия между мирами отнимают много сил. Взгляд у мальчика прояснился, когда Пэн пришел в норму и ловким движением вырвал мешочек из его рук. - Приведи сюда Генри, парень. Я всё сделаю, как надо. Питер Пэн никогда не проигрывает, помнишь? Верный пёс замахал хвостом. Хитрая усмешка, такая же, как и у хозяина, встала на законное место. - Питер Пэн никогда не проигрывает… - повторил он так, словно зачитал строчку из молитвы. Пока слуга покорно зашагал выполнять приказ, хозяин Неверлэнда с детским любопытством извлёк диковинку из потёртой оболочки, небрежно отшвырнув мешочек прочь. Ягода, пропитанная заколдованным соком. Каждый, кто вкусит её после поцелуя с Пэном, будет верить его словам без тени сомнений. Необходимый метод. Время утекало сквозь пальцы, а песок утекал в огромных песочных часах, напоминая Питеру, что все мы смертны. Даже боги. Даже он. Феликс привел парня так быстро, что Пэн не успел окончательно потонуть в воспоминаниях о Малькольме… Они пробуждались от долгого сна. Он так старательно хоронил их, но воспоминания раздирали обивку гроба, выковыривали гвозди из крышки, а потом начинали рыть путь на свободу. Пэн не может бороться с собственным разумом – это чревато сумасшествием. Лучше уж помнить свою жалкую жизнь в теле взрослого. Помнить, чтобы теперь никогда не повзрослеть вновь. От наглой недовольной мордашки Генри у Питера чесались кулаки. Сын Злой Королевы с нахальством монарха и слепой праведностью Спасителя. Трусливым Бэлфайром тут и не пахнет. - Зачем ты меня позвал? – спросил сопляк, словно Пэн посреди ночи пришел в его дом. - Мне нужно поговорить с тобой, Генри, - так мягко, как только возможно, ответил он. Питер кивнул головой. Феликса как ветром сдуло. Он всегда понимал хозяина без лишних слов. Пэн ухмыльнулся. Хороший пёсик. Мальчишка недоверчиво наблюдал за приближающимся Питером, скрещивая ручки на груди. Легкий прищур, холодный взгляд – маленький сопляк сохранял достоинство. Бог Неверлэнда был впечатлен спокойствием пленника, хотя и не собирался это признавать. Во рту язык греет ягода. Когда Пэн склонился слишком близко, Генри приоткрыл рот – наверняка хотел что-то сказать. Когда губы Пэна коснулись его губ, он словно выключился. Когда ягода попала в его рот, мальчик непроизвольно проглотил её. Пэн ухмыльнулся. Хороший мальчик. Послушный мальчик. Поцелуй не был отвратителен, как думал Питер. Не был мерзким, неприятным или тошнотворным. Немного неестественным, да и губы у Генри оказались холодными – только и всего. То же самое, что целовать женщину. Мальчишка вырубился. Мягко съехал на почву Неверлэнда. Питер не собирался его ловить. Из чуть приоткрытого рта околдованного парнишки вырвался магический пар. Пэн надеялся, что когда Генри очухается, то не вспомнит события прошлой ночи. Влажный след чужих губ осел на его устах. Вкус был странным. Ощущение – ненормальным. Малькольму нравилось целовать женщин. Питеру всегда было без разницы. Он создан для более великих дел. Стыда не было. Только Малькольм скребся о стенки тела, о границы ума, требуя, чтобы его вспомнили. Сначала Румпель, перед которым надо играть сожалеющего папочку. Теперь Генри, ради которого нужно вновь ощутить позабытые пристрастия и плотские низменности. Но теперь сердце, которое верит по-настоящему, в его руках. Питер Пэн никогда не проигрывает. Питер Пэн ухмыляется. Смеется. Вот только смех какой-то рассеянный.