"А вам слабо?"

Смотавшись от Литвы, Россия заперся у себя в доме и принялся подсчитывать потери. Со штанами можно было попрощаться (в диком остервенении, Лит таки ухитрился оторвать штанину.) Иван недоумевал. Что случилось с таким обычно всегда спокойным Торисом? Нет, у Брагинского всегда было подозрение, что тот неровно к нему дышит… Но чтоб настолько! И что же ему теперь делать? Временные рамки были ограничены завтрашним вечером, а идеи как не было, так и нет. С другой стороны, у него оставался ещё Пруссия… Только он был не той страной, с которой можно было бы договориться по-хорошему. На любые просьбы Гилберт отвечал отказом, и только при содействии крана можно было добиться желаемого. Следовательно, действовать нужно жёстко и прямолинейно. Пальцы набрали привычный номер. - Калининград? – голос, казалось, сквозил холодным равнодушием. – Мне нужно тебя видеть. Не дожидаясь возражений, Иван сбросил вызов и принялся ждать. Разговор обещал быть трудным.

***

-Ты что-то хотел? - Пруссия окинул Россию испепеляющим взглядом. Сложившаяся обстановка его совершенно не устраивала. Всё, казалось, было как всегда, ну, почти всё. Брагинский больше не улыбался, и это, мягко говоря, напрягало. Баильшмидт уже который раз прокручивал возможные варианты развития событий, и все они абсолютно ему не нравились. А вдруг Российской Федерации пришло в голову просто избавиться от него? Кому нужен извечно рвущийся к свободе подчиненный? Иван медленно повернулся на звук голоса, как-будто до этого не замечал вошедшего. Неторопливо, почти пренебрежительно лениво встав из-за стола, приблизился практически вплотную и, посмотрев сверху вниз, ответил: - Нам нужно поговорить, - от тона, которым была произнесена эта фраза, заледенели кончики пальцев – Ты ведь так рвёшься к независимости… Почему? Тебе претит быть частью меня? Гилберт нервно дёрнулся. Сказать да – равносильно смертному приговору. Сказать нет – значит наступить на горло собственной гордости, что ему Великому делать ни в коем случае нельзя. Потому он просто гордо промолчал. А зря…. Россия, резко схватив его за плечи, с силой потянул на себя таким образом, что развернувшись, немец болезненно ударился о край стола. - Отвечай, когда спрашивают! – глаза Брагинского изнутри горели каким-то безумным огнём. – Отвечай, когда спрашиваю Я! Расскажи мне, расскажи, как тебе тяжело быть моей частной собственностью… Ну же… - на последней ноте голос Ивана неожиданно стал мягким и каким-то ядовито-доброжелательным. Вот в этот-то момент Баильшмидту стало действительно страшно. Он хотел что-то ответить, но от внезапно нахлынувшего ужаса не мог вымолвить ни слова. И России стало страшно. Потому что Пруссия продолжал молчать, а значит, все его усилия были потрачены понапрасну. «Почему ничего не выходит?» - Брагинский стоял на грани отчаянья. – «Мне некуда отступать, но не пытать же его, в самом деле?» Тонкие пальцы, зарывшись в волосы допрашиваемого, потянули их вниз, заставив смотреть его прямо в глаза. Секунда, другая, и к Гилберту приходит понимание… (К сожалению не совсем то, которое нужно было Ивану). Спустя мгновение, резко дёрнувшись вперёд, Баильшмидт впивается в губы Ивана и постепенно начинает углублять поцелуй…

***

Литва был сам не свой. Очевидно, что Брагинский был в ярости. А как иначе объяснить то, что предложение о присоединении было отвергнуто? «Почему он так поспешно ушёл?» - не унимался Торис. – «Наверняка заперся у себя в кабинете и готовит план вторжения!» От представленной картины волосы на голове литовца встали дыбом. «Нужно что-то делать!» - мысли в голове метались как ошпаренные. - «Нужно найти Россию и разъяснить ситуацию, пока не случилось непоправимое!»

***

Приняв решение, Литва направился к дому России, весь внутренне сжавшись от страха. С каждым шагом его решимость всё больше таяла, а дойдя до почему-то незапертой двери, вообще куда-то испарилась. Простояв несколько минут у порога, Торис всё же смог пересилить себя и на подкашивающихся ногах зашёл в дом. В помещении было темно и безлюдно. Вечер, заглядывающий в окна, слабо освещал обстановку, придавая ей какие-то мистические очертания. Наверху послышались чьи-то голоса, и Литва, недолго думая, стал подниматься по лестнице. Пройдя по коридору и заглянув в кабинет бывшего начальства, он вдруг замер, поражённый увиденным. Иван, зажав Гилберта между собой и рабочим столом, как раз в этот момент потянул его за волосы и поцеловал (ну, со спины, наверное, так и выглядело). Встретившись взглядом с Пруссией, Литва успел прочесть: «Беги, пока он тебя не заметил…» И Лоринайтис побежал, а если бы остался и прочёл в глазах Гилберта всё до конца, то узнал бы, что они сообщали следущее: «Беги, пока он тебя не заметил и не отвлёкся, иначе УБЬЮ ТЕБЯ УЖЕ Я!»

***

Людвиг нигде не мог найти брата. Последним местом, оставшимся непроверенным, являлась резиденция Ивана, в которую немцу соваться совершенно не хотелось. Но время поджимало, а столь надоедливый Гилберт, вечно путающийся под ногами, когда не нужно, в столь ответственный момент куда-то испарился. От безысходности Крауц принял решение всё же посетить Брагинского, а после свалить из России-матушки как можно быстрее. Уже на подходе к дому Ивана, он неожиданно столкнулся с Торисом, в ужасе бегущим прочь и нервно бормочущим что-то непонятное. Громко всхлипнув, Литва посмотрел в глаза Людвигу и прошептал: - Ваш брат... Там... Россия... – закрыв глаза, Лоринайтис заплакал. - Я не понимаю, о чём ты? - Гилберт... Как и мы все: я, Эстония, Латвия... Тоже хотел свободы. А сейчас... - всхлипы перешли в рыдания. – Помогите ему, пожалуйста! Если бы не он... То я... Я мог... - Понятнее не стало, - Германия решительно вошёл в дом.

***

«О майн гот... Гил, братик, я никогда не сомневался в тебе! Где листочек, где ручка?» - Людвиг стоял у приоткрытой двери и с интересом наблюдал за происходящим. Услышав чьи-то шаги по коридору, Крауц поспешил вытереть кровь из носа платком и, состроив покерфейс, спокойно удалился.

***

Товарищ Закон Подлости, вальяжно пройдя по коридору, заглянул в кабинет, где продолжали своё «совещание» две страны. Моментально изменившись в лице, он поторопился свалить, ибо здесь уже и без него накосячили.