Просьба

— Вот ты где. Он нашел Ирвина на крыше продовольственного склада. Здание стояло на отшибе, за ним простирался огород: немного картошки, моркови, капусты – то, что можно было вырастить в этих краях и хоть немного поддержать то скудное питание, что было положено героям-разведчикам. Не слишком романтичное место, но здесь с открытого пространства веет свежестью и теплом заходящего солнца. И здесь тихо. — Солнце красное, завтра будет ветрено, - Майк без спроса присел рядом, так же подставляя лицо последним лучам. Ирвин даже не попытался вежливо сделать вид, что рад компании. Не так часто ему удавалось сбежать ото всех и потеряться на территории, чтобы не нашли и не пристали со своими просьбами, предложениями, жалобами. Но Майк нашел, этот что хочешь найдет. — Давай не будем о службе, - не хотелось говорить о ней здесь, где садится солнце и прохладный ветер. Майор только плечами повел: — А я и не о службе, я о личном. Я вчера Нанабе предложил выйти за меня. Широкие брови командора поползли вверх, едва ли не скрывшись под растрепавшейся светлой челкой. Первой реакцией было сказать, что кто-то, видимо, повредился умом, но тут уж надо, наверное, хоть что-то вежливое выдавить. — Поздравляю. — Не с чем, она мне отказала, - по голосу не поймешь, расстроен или ему всё равно. – Я тебя за этим и ищу. — Чтоб мне предложение сделать? В ответ Майк только рассмеялся – глухо как-то, сдавленно. — Ты послушай, пожалуйста. Я без шуток. Знаю, что тех копеек, что семьям наших мертвых положены, не хватает ни на что, но это лучше, чем ничего. Ты понимаешь? — Понимаю. — Так вот, если я – того, - махнул рукой неопределенно на запад, имея в виду вовсе не сторону света, а тот – другой свет, - а ты ещё будешь здесь, то… Тяжелая рука командора легла на плечо, перебивая, останавливая: — Я понял сразу. Не нужно. Не беспокойся, её не бросят. И без твоих просьб не бросили бы. Помолчали, провожая солнце на ночной покой. Затихли последние всполохи небесного зарева. Стемнело резко, будто темнота навалилась разом, накрыла плотной тканью, оставив от четкого, контрастного мира только неясные очертания. В темноте стало проще говорить. — Я завидую Нилу. И жалею иногда, что пошел за тобой. В ответ Ирвин отозвался, помедлив слегка, почти неразличимо обиженно: — Я не принуждал. — Верно. Знаешь, у него ведь уже двое. Я видел в городе на прошлой неделе. Вот сам Нил говно говном, а, сука, счастливый, - Майк заговорил спокойно, размеренно, раздирающе горько. – Тебе плевать, я знаю, а мне жаль, что у меня такого не будет. Никогда. У меня она есть и уже это для меня счастье. И хотел, если я первым сдохну, чтобы она не нуждалась. А ей страшно. Я ведь понимаю, почему отказала. Страшно ей – остаться вдовой. — Заткнись, Майк. Ирвин поднялся на ноги, по памяти пошел к краю крыши, с трудом разглядев контур деревянной лестницы. Тяжелая нога стала на перекладину. Постоял так немного, замерев, и молча спустился, оставляя Майка одного. А тот улегся во весь рост, спиной ощущая тепло, отдаваемое нагретой за день крышей, и слепо смотрел в темное с редкими бледными звездами небо. И было так горько и так жалко и себя, и её, и всё это потерянное, несбывшееся, недосказанное. И сладко-радостно от того, что хоть что-то да есть.