Your personal prison

Тьма, повсюду непроглядная темнота. Нечем дышать от забивающейся в поры, лезущей в глаза и нос, щекочущей кожу черноты. Кажется, что еще немного, и ты сольешься с ней, станешь единым целым с этой мерзкой и так явственно ощутимой субстанцией. Пальцы на руках немеют, и невозможно понять, виноват ли в этом холодный воздух, или же это тьма высасывает из тела последние капли тепла. А еще тишина. Невыносимая, давящая на барабанные перепонки с силой бетонного блока. Настолько тугая, что руки сами постоянно тянутся проверить, существует ли вокруг хоть что-нибудь. А после тебе уже не кажется глупой мысль о том, что и тебя, может, уже нет. Лишь комок хаотично сменяющих друг друга мыслей, да судорожно втягиваемый ноздрями затхлый воздух. Каждое движение причиняет боль. Каждая попытка подать голос – хриплый кашель, сопровождающийся жуткой тошнотой и головокружением. Вдох – и легкие подрагивают от напряжения. В этом богом покинутом месте нет даже воздуха, лишь малые его остатки, больше похожие на издевку. Стук сердца отдается в висках, запястьях, ступнях. Он нарастает, заглушая собой все вокруг, заставляя судорожно зажимать уши. Узкое пространство под огромными бетонными плитами - маленькая вселенная для тебя одного. То, что когда-то было стенами твоего дома, стало твоей тюрьмой. И нет из нее ни выходов, ни лазеек, ни досрочного освобождения. Есть лишь смертный приговор, но он настолько очевиден, что хочется как можно дольше отводить взгляд, в надежде, что он исчезнет, развеется, оказавшись очередной иллюзией изможденного сознания. Но развалины, раздробив тебе ноги, уже не отпускают. Не шевельнешься, не скроешься, не убежишь. Сверху, снизу, справа и слева – лишь камни и обломки мебели, когда-то дарившей тепло и уют, а сейчас служащей надгробной плитой всему, что осталось позади. На ребра будто давит невидимый груз, а виски сжимает раскаленным обручем. Перед глазами танцуют разноцветные круги и, сжимаясь и разжимаясь, образуют причудливые фигуры. Увлекшись ими, ты смеешься, но тут же отвлекаешься, стирая из-под носа темно-алую горячую полосу. Она никак не хочет исчезать, постоянно обновляясь, а на языке вдруг появляется металлический привкус. В голове поднимается гул, напомнивший рев сирены, утром предупредившей город о землетрясении. В ступнях, которые ты давно уже не чувствовал, возникает пульсация. Настолько сильная, что кажется, вот-вот лопнет кожа, ошметками разлетевшись вокруг. Ты тянешься к ногам, но на них огромная бетонная плита, и, до крови прокусив губу, ты отводишь взгляд, бессильно опустив руки. Который час ты уже здесь? Или день? Месяц? Целая вечность в темноте и холоде, бесконечное количество секунд страха и отчаяния, слез и молитв, надежды и боли. Отупляющая усталость сковывает мышцы, мысли медлительны и неповоротливы, а в горле настолько сухо, что кажется, язык распух, заняв собой весь рот. Судорожный кашель, отвратительно привычный уже металлический привкус на зубах. Не затихающий ни на секунду шум, в котором с каждой минутой находишь все больше смысла. Все уже настолько привычно, что кажется, другой жизни никогда и не было. Это лишь выдуманные мозгом картинки, не более. Тьма заползает внутрь через ноздри, заполняет легкие, выходит из горла тихим хрипом. Собственная кожа давно кажется черной, будто измазанной гуталином. Тело кажется чужим. Оно как тюрьма, сковывает, не отпускает. Хочется уйти, высвободиться, отбросить этот мерзкий приросток, но не выходит. Остается только ждать, когда же он сам отвалится. Душной подушкой накрывает с головой, и ты осознаешь: вот оно, избавление. Ты рад ему, но настолько слаб, что можешь лишь еле заметно искривить уголок рта. Откинув голову, ты закрываешь глаза, качаясь на волнах остаточных мыслей. И ничто уже не способно заставить тебя пошевелиться, сделать еще хотя бы маленькое усилие. Кроме возникшего перед мысленным взором лица, полного боли и отчаянного горя. Лица человека, что когда-то, в той, далекой вселенной, был тебе очень дорог. Из последних сил рванувшись, ты поднимаешь голову, стремишься вверх, пытаясь встать. Вырваться из всего этого кошмара, освободиться. Пусть ты и знаешь, что это невозможно. Все попытки – лишь отсрочка. Сопротивление ни к чему не приведет. Ты понимаешь это, но все еще тянешься к надежде, к ее живительному теплу. Силы оставляют тебя. Ты больше не можешь бороться. Но в момент, когда сердце уже готово разорваться от напряжения, а руки сводит судорогой, на твое лицо падает неяркий луч маленького ручного фонарика.