Притяжение (Овада/Тогами)
9 мая 2015 г., 03:26
Примечания:
Cold In May - Forevermore
Это немного не тот формат, что вы привыкли видеть в данном сборнике, но я решила, что пускай уж работа висит тут, так как изначально писалась именно для "Странных".
Я не знаю, что на меня нашло, но в процессе планируемая концовка отправилась в мусорку, и получилось, собственно, это. Я не хотела, честно.
Он — самое настоящее животное. Никаких манер, весь словарный запас — сплошные ругательства. А эта прическа? Выглядит так, будто Овада в один день стал жертвой миксера-убийцы и спасся только чудом. Да даже его отношение к окружающим. Чуть что, так сразу орет и грубит, даже не осознавая, насколько ничтожным и смешным при этом выглядит. И его отливающая ясным весенним небом дружба с Киётакой. Да какая вообще дружба может быть в этом месте?
Отвратительно.
Он — лишь сынок богатеньких родителей. Идеальная кожа, идеальная укладка, идеально выглаженный костюм. Идеально отточенным движением поправляет очки, идеально поставленным голосом произносит какие-то заумные слова с идеально бесстрастным лицом.
Но в нем нет ни капли искренности. Тогами — камень, обернутый желающим подшутить ребенком в яркий фантик от конфеты. Гнилая душа под красивой оболочкой.
Мерзость.
Сильная рука с огрубевшей кожей зарывается в светлые волосы и нещадно портит прическу, заставляя Тогами разорвать поцелуй с недовольным возгласом.
— Черт подери, — процеживает он сквозь зубы и в отместку злобно проводит рукой по груди Мондо, — ты хоть понимаешь, что творишь?
Под пальцами Тогами, заставляя Оваду поморщиться, расползаются алые царапины, а на его лице отчетливо видно жестокое удовлетворение.
Он выглядит невероятно притягательно, настолько, что сам осознает это: растрепанный, раскрасневшийся, возмущенный, половина пуговиц на рубашке расстегнута, а пиджак валяется где-то на полу — конечно, Оваде хотелось позлить его. Хотя куда уж больше. Их связь уже приводит в ярость, но… останавливаться нет ни сил, ни — стыдно признавать — желания.
Мондо не сдерживает смешка: все-таки Бьякуя сдается. Продолжая царапаться и кусаться, как уличный котенок, попускать его, на чем свет стоит — кто тут вообще из приличной семьи? — но отдается, как будто живет последний день. Овада не против. Ему ведь наконец-то удалось сломать картонную идеальность этого самодовольного мальчишки и показать, кто же здесь по-настоящему главный.
И даже камера, мигающая в углу комнаты красным огоньком, сейчас не волнует обоих.
