Спасайся

      Рафаэль заходится слегка сипловатым смехом. Он уже длительное время не пьёт, так что у него пересохло в горле и звук получается больше вымученным. А ещё из-за препаратов, которыми накачивает его Донни, неприятно горчит во рту, вкус такой странный, ни на что не похожий... От таблеток легче не становится. Скорее наоборот.       - Рафаэль, сын мой, открой дверь! Ты слышишь меня? В этом нет ничего забавного, - голос учителя Сплинтера, всегда такой неторопливый, степенный, наполненный мудростью и спокойствием, дрожит и от этого кажется противно-скрипучим, чужим, отпугивающим.       - Вы все ненавидите меня за то, что я позволил ему умереть. За то, что фактически это я его убил, но он продолжает звонить именно мне, а ваши телефоны молчат! Нет, нет... В этом всё же есть кое-что забавное. То, что вы ещё думаете, будто бы я вам поверю. Вы не доберётесь до меня, я больше на ваши уловки не куплюсь.       - Оставьте его, сэнсей. Он просто посидит тут, а завтра сам вылезет. Вы тратите время впустую, он с каждым разом только сильнее расходится, - голос у Донни приглушённый, в нём то и дело проскальзывают нотки невероятной усталости.       Они все пытаются усыпить его бдительность, но он знает: звуки удаляющихся шагов - это знак временного отступления, так что он не поддастся. Хи-хи, он вообще много чего о них теперь знает. Это Лео ему рассказал. Лео доверяет ему, а он доверяет Лео. Да.       Лео.       Лео.       Ле-е-ео.       Этот маленький душный чуланчик является его спасительным островком суши среди океана лжи и лицемерия. Здесь он может забиться в угол и поплакать, совсем как маленький мальчик, совсем как когда-то давным-давно. Здесь он может тихонько пожалеть и измотать себя, потрепать в очередной раз и без того до дыр потёртую годами душонку.       А ещё здесь Раф может спокойно подождать звонка. Он обязательно должен позвонить ему сегодня. Он обещал.       Искусственный свет неярких лампочек тянется к закрытой двери, мягко налегая на неё, но, не имея возможности плавно ворваться в помещение, упорно протискивается под дверь, машет своими загребущими лапками, стараясь дотянуться до мутанта. Раф кривит губы в отвратительной усмешке, так как знает: эти попытки бесполезны. Тоненькая ниточка света лишь делает себя узницей тесно сдавливающих виски стен, делает себя покровительницей витающих пылинок, а значит берёт на себя определённую ответственность, вступая в неравный бой с темнотой чуланчика.       Раф, сидя на полу, резко выпрямляет согнутую в колене ногу и дверь жалобно стонет от удара. Света из-под неё выглядывает теперь ещё меньше благодаря преграде - его ноге - и саеносец снова смеётся, на этот раз игриво, даже несколько расслабленно, с едва уловимым облегчением. Его смех представляет собой нечто дикое, тупое, бессмысленное, болезненное, он вызывает налёт из чистого ужаса и иррациональную жалость к тому, кто его издаёт; такие звуки издают только умирающие животные.       Свету было бы не победить тьму, но ногу он не спешит убирать. Так ему просто будет спокойнее.       Обладатель алой повязки как-то странно теряется во времени, совершенно не следя за ним, поэтому он даже не особо прикидывал, сколько примерно он просидел в комнатушке, прежде чем въевшуюся тишину стало постепенно разъедать, прогоняя, динамичное «Save Yourself»*.       - Алло?       Руки трясутся от волнения и ослепляющей разум радости, радости странной и в какой-то степени ненормальной, но охватывающая всё тело дрожь не настолько сильна, чтобы помешать собраться и сильнее прижать к уху телефон.       - Алло, - звучит в ответ, и саеносец, хмурясь, отмечает, что долгожданный голос он слышит словно бы откуда-то издалека. Плохо. Очень плохо слышит, трубка издаёт непонятные гудки и шипящие короткие звуки, какие издаёт обычно чем-то недовольный Кланк, распушив хвост и выгнув спину дугой.       - Тебя не очень хорошо...       - Знаю, знаю. Прости за неудобства. Мне хотелось поскорее поговорить с тобой. Я не мешаю?       - Нет, вовсе нет. Лео?..       - Да?       - Я больше так не могу. Они говорят о тебе разные гадости... Постоянно. И также постоянно мне лгут. Когда мы уже сможем встретится? Я так хочу уйти дальше отсюда. Здесь... Много боли. Они сами себе её причиняют своей грязной ложью и пытаются заставить меня верить и страдать вместе с ними. Лео... Лео, я...       - Тш-ш-ш, ничего страшного. Я обещаю, что с тобой ничего не случиться и что мы совсем скоро увидимся. Расскажи мне, Рафи, что они обо мне говорят?       Младший замирает в нерешительности, даже никак не отреагировав в этот раз на идиотское «Рафи», которое ему так не нравится. И, вроде как желая подбодрить его, голос по ту сторону трубки произносит:       - Давай, не бойся, это ведь всё равно неправда, мы оба знаем об это. Если ты поделишься, то тебе станет легче, поверь.       - Они говорят, что Караи убила тебя тогда, - нервный, болезненный смешок, больше напоминающий кашель. - Что она действительно сняла с тебя панцирь, вскрыла, как консервную банку, и... И когда футовцы снимали с тебя панцирь, то они делали это очень неаккуратно, твой живот оказался распорот... Я подошёл тогда к тому, кто лежал там, на столе... Это было просто отвратительно. Ты не мог умереть так просто, так некрасиво. Ты бы никогда не пал от руки этой цепной суки, ты слишком умён для этого. Наш рассудительный Сплинтер-младший, имеющий, прямо как Донни, сто и один запасной план. А они всё говорят, что ты умер, представляешь? Они не хотят мне верить. А я не верю им.       Внезапно наступившее молчание, такое же точно, какое царило до звонка, заставило Рафаэля забеспокоится сильнее, замерев в ожидании ответа и почти не дыша. Кончики пальцев на ногах стали неметь.       - Лео?!       - Я тут, прости, просто ненадолго задумался. Ты правильно делаешь. Ты не сомневаешься во мне, я ценю это.       Сигнал прерывается всё чаще, голос по ту сторону трубки становится всё более ровным, каким-то слишком унылым, слишком неживым. Такие перемены пугают Рафа, пугают сейчас посильнее чего бы то ни было. Он весь подбирается, стискивает трубку пальцами, спешно шепча:       - Когда, Лео? Когда ты заберёшь меня?       - Скоро, Раф, - и - о боже! - он слышит в голосе мечника гораздо больше тепла и энтузиазма. Лео тихонько хихикает, словно ребёнок (совсем как он сам недавно) и уже более уверенным тоном добавляет:       - Совсем скоро.       Во рту зеленоглазого всё ещё неприятно горчит из-за выпитых ранее таблеток. Очень похоже горчило и во рту у Леонардо, который на полу кабинета Караи захлёбывался в собственной крови несколько месяцев назад.       Вот только Раф-то знает, что Лео не умер, ведь он тут, тут, разговаривает с ним прямо сейчас, не забывает о нём никогда. Разве это - не доказательство, разве это - не самое важное?