Дом на берегу

Я люблю это здание — оно самое высокое в префектуре, и на крыше здесь почти никто не бывает. Когда лежишь на её поверхности, глядя в небо, не видно ни самого города, ни других домов — и ощущение накатывает, словно ты остался один во всём мире, и кроме этой шершавой, выгоревшей на солнце поверхности под тобой нет больше других крыш и стран нет, и материков — ничего. Только ты и небо друг напротив друга. Старые приятели, что не виделись несколько лет — сколь о многом им предстоит поговорить? «Ну и облом» — пробормотал Аомине, распахивая ногой дверь. Спустя два с половиной года эта крыша казалась совсем не похожей на ту, что он держал в памяти ещё со средней школы — всё изгажено мусором и птичьим помётом. Под ногами продавливаются старые сигаретные бычки, издавая еле слышный хруст, словно он идёт по вороху мёртвых жуков, а не размякшим окуркам. Пока он двигался к вышке, успел вляпаться в белую кляксу — ещё свежую, вязко прилипшую к носу его ботинка. Он поднимает ногу и брезгливо растирает её одноразовым носовым платком, выбрасывает его за пределы видимости и идёт дальше, по пути отшвыривая от себя смятую упаковку из-под сока. Внутри неё что-то звякнуло — наверняка монеты или мелкие камни. Хотел загнать её под лестницу, ведущую к вышке — там мусора было больше всего, — но ветер уже подхватил её, с лязгом перекатывая на другой конец крыши. Казалось глупым бежать за ней, как он непременно сделал бы в детстве, гоняя протухшую коробку на манер футбольного мяча. Когда он пришёл сюда в первый раз, всё было по-другому. Никакого мусора, никаких пристроек, никаких мыслей. Идеальная пустота, которую он не мог найти дома, где слишком громко кричали соседские дети, в неподходящее время звонил домашний телефон, и куда в любое время могла прийти Сацуки с очередным раздражающим предложением. Она всегда приходила так не вовремя, словно стояла у его окна и следила, когда же он начнёт дремать, смотреть на гигантские буфера Норикаты Мэй или пытаться подключиться к платному соседскому каналу. Под ногами хрустнул кусок пластика, но Аомине уже не интересовало происходящее под его ногами. Он смотрел вверх, на лестницу, ведущую к вышке. В прошлый раз он был слишком восторжен открывшейся перед ним высотой и чуть не сорвался с третьей перекладины, когда спускался назад. Теперь восторгов поубавилось. Лестница была мокрой, поржавевшей от сырости, и находилась где-то в трёх метрах от поверхности крыши. Хлипкая конструкция вздрогнула, как только он схватился за неё руками, подтягиваясь вверх и чувствуя, как крупицы потрескавшейся краски с перил прилипают к ладоням. Помёта там было ещё больше, и Аомине с недовольством отбросил желание лечь на спину. Он прошёл к краю, с лёгкостью перешагивая через натянутые провода. Вид сверху захватывал — давно он не поднимался так высоко над городом, и если бы не обилие грязи, можно было приходить сюда каждый день. Он запрокинул голову и зажмурился от яркого света. Сегодня вместо неба в воздухе висела желтушная выгоревшая эмаль без единого облака, а мир внизу был стиснут в объятиях жары, что змеёй свернулась вокруг Токио. Охваченные кольцом её тела, плавились небоскрёбы и увядали цветы, а люди закрывали глаза и прятались в своих тёмных домах. Расслабляться стоя было почти также сложно, как отгонять дремоту, лёжа на горячем гравии школьной крыши, но у него почти получилось, когда в заднем кармане штанов завибрировал телефон. *** Он до сих пор не понимал, почему согласился. Наверное, его мозги совсем растаяли на жаре. С тяжёлой сумкой наперевес, он шагал к вокзалу, уже заметив светлую макушку Кисе на платформе. У того был рюкзак за спиной и ладони, которые он периодически подносил к лицу, обдувая их ртом. Руки Аомине были сухими и горячими. Казалось, он сможет поджечь ими дерево, если проведёт ладонями по коре. Локти Кисе были плотно прижаты к телу, а ноги — друг к другу, и со стороны он казался сплошной линией. Аомине никогда не видел его в такой позе — он словно хотел сжаться, спрятать себя. Они с Кисе много общались в средней школе, но в отличие от Тецу, Аомине никогда не всматривался в людей слишком внимательно, а потому ему сложно было сказать, в какой степени увиденное было нормальным. Разбираться с чужими проблемами ему не хотелось, а потому он надеялся, что это лишь особенность, которую раньше он не замечал. Аомине опаздывал, потому что до самого последнего момента сомневался в том, стоит ли идти. Логических оснований для согласия не было, но дома ему становилось слишком скучно. Даже он не мог столько спать, а кроме этого делать было нечего. Жара становилась всё гуще с каждым днём, она хваталась за людей и обволакивала их с ног до головы, замедляя их движения, мимику и даже мысли. Сацуки ходила в бассейн с подругами (размер груди которых совсем его не впечатлял), асфальт на улицах плавился, а потому выйти на площадку с мячом казалось самоубийством. Одна причина, другая — Аомине не обдумывал их. Он собрал сумку за несколько минут до назначенного времени и отправился на вокзал. Если Кисе уедет без него — так тому и быть. Кисе не уехал. Когда Аомине толкнул его в плечо, он обернулся и посмотрел на него таким удивлённым взглядом, как будто ни секунды не сомневался в том, что он откажется. А потом его скованная поза распалась, и руки задвигались в такт словам. Они пошли за билетами. Как только двери электрички закрылись за ними, Аомине обдало дуновением холодного ветра — мокрая от пота одежда прилипла к телу, а волосы разметались. После сопрелой жары города и затхлого удушающего смрада человеческих тел в вагоне, он почувствовал, что заново родился — тело наполнилось новыми силами, а головная боль, терзающая его виски всю дорогу, начала отпускать. Он вдыхал свежий воздух во всю глубину своих лёгких, наслаждаясь прохладой и запахом морского бриза. В тот момент он решил, что полтора часа адской духоты стоили одной этой секунды, когда его лёгкие наполнились консистенцией чистого кислорода. — Я же говорил тебе, Аомине-чи, — улыбаясь, произнёс Кисе, всё это время наблюдающий за его реакцией, — здесь гораздо прохладнее, чем в городе. Тот посмотрел на него и ничего не ответил, только кивнул. Настроение стремительно поднималось. — Долго нам идти? — Нет, здесь часто ходят автобусы. Остановка в двух минутах отсюда и ехать меньше получаса, — Кисе показал ему направление. В автобусе было от силы человек шесть: и все старики. Никто не сказал ни слова, когда Кисе распахнул окно и подставил голову ветру. Он смеялся, и звуки его голоса разносились по округе, словно эхо. Минуты через три Аомине плюнул на всё, и открыл соседнее. Снаружи была улыбка Кисе и монолитное пятно рисовых полей. А над всем этим огромный шар солнца, кроваво-красный, оставляющий на небе розовые подтёки. Минуты в обшарпанном автобусе нравились ему всё больше. *** Вода была тёмной и тяжёлой — тело увязло в ней, словно в густой смоле. Кисе попытался пошевелить ногами, но левую ступню затянуло слишком глубоко — она вся покрылась илом и песком, правая же вырвалась из болотной вязи с характерным хлюпающим звуком. Вокруг не было ни души, и эта пустота страшила больше вязкой субстанции, наполовину поглотившей его тело. Он оглянулся, надеясь увидеть сушу, но очертания земли нигде не просматривались, и от осознания того, что в её поисках придётся идти по чавкающему жидкому илу, его сердце обречённо сжалось. Внезапно перед ним что-то булькнуло, и на поверхность трясины просочились пузырьки воздуха, а следом за ними со дна поднялось нечто плотное, большое, с чарующей кожей — настолько тёмной, что та казалось невидимой во мраке воды. На секунду он задумался, как мёртвая плоть может быть настолько красивой — переливающейся в тусклом закатном сиянии неба, словно мраморное изваяние — но через мгновение все мысли оставили его. Он узнал мертвеца и на несколько секунд потерял дар речи. Кожа на бесстрастном лице застыла костяной маской, мышцы организма были расслаблены, а безжизненная синева зрачков подёрнута мутной плёнкой, но даже после смерти он выглядел безмерно могущественным, словно божество из древнегреческой мифологии. Вязкая тина облепляла его тело наподобие хитона, и этим лишь дополняла сложившийся образ. Болото пожевало и выплюнуло его, словно не понравившийся обед, и от мысли, что эта топь уничтожила Аомине под толстым слоем воды, он почувствовал, как сам начинает задыхаться. И тотчас проснулся. В окно просачивалось лунное сияние, разгоняя мрак ночи. В его свете он увидел, что над ним висело то самое лицо, и на секунду подумал, что всё ещё спит, но лёгкий шлепок по лбу окончательно заставил его открыть глаза. Аомине — живой и невредимый — возвышался над его постелью. — Ты так метался в кровати, что во всём доме слышно, — в руках он держал одну из пачек чипсов, что они покупали перед приездом. Кисе настаивал на нормальной еде, но тот всё равно нахватал целую корзину вредной пищи. Видимо, спать он так и не лёг. — Страшный сон приснился,— хриплым голосом пробормотал Кисе, потирая виски. И, не удержавшись, поднялся, схватил его за плечо — стиснул, почувствовал исходящий от кожи жар, глухое биение сердца в грудной клетке и облегчённо вздохнул, падая назад в постель. Аомине ничего не сказал, только хмыкнул. — А в кровать ты не написал от страха, Кисе? — и в ответ на растерянный взгляд сдёрнул с него одеяло. Кисе схватился за его края, и тонкая ткань затрещала, а потом его сбросило с кровати, и ухмыляющийся Аомине протащил его по холодному полу, не давая ни отползти, ни подняться. В какой-то момент Кисе смог ударить его под колено, и тот завалился сверху, придавливая весом своего тела. Они копошились несколько минут, по прошествии которых Кисе, совершенно вымотанного этой потасовкой, скрутили в стальном захвате. Он признавал, что физически Аомине был заведомо сильнее него, но сей быстрый проигрыш — пусть и в шутливой схватке — его раздосадовал. — Всё, слезай уже, больно, — Кисе говорил глухо, безуспешно пытаясь стащить с себя громоздкую ношу. Вместо ответа на него посыпались крошки — Аомине не прекращал дожёвывать чипсы. В нос ударил аппетитный запах бекона. — Дай одну. — Встань и возьми, — он поднял пачку от тянущихся к ней рук, — и вообще, ты же за фигурой следишь. Кисе ткнул его под рёбра. — Не хочу спать, — доев, он скомкал обёртку и точным движением запустил её в корзину для мусора. Когда он поднялся, Кисе испустил облегчённый вздох. Через пять минут, совершенно бодрый, он уже разогревал чай, рассказывая свой сон. — Значит, как древнегреческий бог? — спросил он, пережёвывая бутерброд и не проявляя никакого интереса к услышанному. — Нет, ты был похож на него. У тебя вся кожа была бронзового оттенка, как скульптура в музее. — А на кого именно я был похож?— Аомине лениво поднял голову и начал перечислять, — Зевс? Дионис? Аид? Не помню, кто там ещё был. Кисе взглянул на него, прижимая к губам горячую чашку, и наклонил голову вбок, размышляя несколько секунд. — Наверное, на Геракла. Аомине хмыкнул: — Идиот. Он не был богом. — Ну ладно, — легко согласился Кисе, — но тогда я даже не знаю… — он ненадолго задумался, — а как звали бога войны? Аомине пожал плечами, принимая из рук Кисе свою чашку. Диалог оборвался, и на кухне стало так тихо, что Кисе услышал плеск воды за окном, но повернув голову, увидел только отражение кухни. Внезапно он почувствовал, что должен увидеть это — то, что скрывается за окном. Неспокойную воду и нависшую над ней луну, и белые пятна лунного света, плывущие на поверхности, и силуэты вздымающихся от ветра деревьев — всё это, и, может быть, что-то ещё. Он молча подошёл к выключателю, и через секунду свет погас. Краем уха он услышал, как чертыхнулся Аомине, но не обратил внимания. Прилип лицом к холодному стеклу и смотрел. — Ты что, блин, делаешь, Кисе? — Аомине с грохотом отодвинул стул и подошёл к нему. Всё окружающее казалось немного гротескным в свете этой странной луны. Она была такой яркой, что резала глаза, но Кисе всё равно не стал закрывать их. — А ты что, боишься темноты, Аомине-чи? — его собственный насмешливый голос показался ему чужим. Зато толчок в спину был старым, как мир и… родным? Кисе несильно ударился лбом о стекло и потёр ушиб. А потом тихо засмеялся. И этот смех тоже был новым — мягким, как подтаявшее на солнце мороженное, и слишком нежным, даже для Кисе. Если бы он не стоял прямо перед ним, Аомине бы подумал, что голос принадлежит девушке. Кисе чертовски странный — эта мысль возникла внезапно, но он чувствовал, что она правильна. И нужно было глядеть очень внимательно, чтобы увидеть это. Он снова поднял ладонь, но вместо толчка Кисе почувствовал, как сжимают его плечо. И вздрогнул, потому что рука была до странного горячей. Не осознавая, что делает, он накрыл её своей. Через секунду они отшатнулись друг от друга. — Ладно, торчи хоть до утра, а я спать. Он вышел за дверь, и Кисе обратился в слух, пытаясь услышать его шаги. Но Аомине ступал плавно, словно крадущаяся на мягких лапах пантера, и даже скрипучие половицы старого деревянного пола не издавали ни звука. Тишина дома осталась нерушимой.