Зеркальная бесконечность

***

Тремя годами ранее:        — Ты эмоционально нестабилен. Поднимаю бровь и с непониманием смотрю на Ватари. Абсолютно ровным голосом интересуюсь:        — Откуда такие выводы?        — При упоминании L тебе сносит крышу. Никогда не думал, что Ватари умеет так выражаться. Сносит крышу. Мне? Не знаю, о какой конкретно крыше идет речь, но моя определенно точно на месте. И слово «эмоциональный» я никак не могу связать с собой.        — Бейонд, после ухода L из «Вамми» ты вздрагиваешь от одного его имени, — устало говорит Ватари, — Ты кричишь во сне и зовешь его. Смотрю из-под челки на грустного старика. Мне кажется, он с кем-то меня спутал — я никогда бы не стал звать L во сне, мне даже сны не снятся. Я просто проваливаюсь в черноту и утром снова открываю глаза. Никаких порывов при звуке его имени я не чувствую, я вообще редко что-то чувствую, кроме физиологических потребностей.        — Бейонд, мой мальчик, я знаю, что вы дружили, но у L есть обязанности перед обществом, которые он должен выполнять. Он не бросал тебя, — мягко говорит Ватари. Я все равно не понимаю, о чем речь. Опускаю ноги на пол и выныриваю из объятий мягкого кресла.        — Я пойду, Ватари, у меня еще множество дел.

***

      Зеркала сводят меня с ума. В каждом отражении моего лица мне чудишься ты. Вгрызаешься в мою душу, заставляя раздирать запястья до крови и подвывать от бессильной злости. Тебя нет рядом, ты далеко, у тебя другая жизнь в гуще расследований и интеллектуальных битв. Я тебе не нужен, я не часть твоего мира — ты прекрасно обходишься без меня. Ты гений, тебе не нужны советы, не нужна поддержка, тебе и люди-то рядом не нужны, разве что для поднесения сладостей к монитору. Даже в «Вамми» вся наша дружба сводилась к проживанию в одной комнате и редким дискуссиям. Твоя сгорбленная спина на фоне мерцающего монитора, ровный бесстрастный голос — это все, что осталось в моей памяти о тебе. Я никогда не видел, как ты спишь, никогда не слышал, как ты смеешься, я никогда не был к тебе ближе, чем на расстояние выстрела.       Зеркала — это они виноваты, как бы глупо это не звучало. Позже я понял, о чем говорил Ватари — стоило мне только посмотреть на свое — или твое? — отражение, и в голове мгновенно щелкал переключатель. Я выходил из себя, мне «сносило крышу», и я не мог думать ни о чем другом, кроме твоих глаз и тонких запястий. Я звал тебя, кричал, молил, угрожал… Но ты так и не пришел ко мне. Наверное я не достоин твоего спасения — такой неуравновешенный и одержимый, слабый, неспособный держать себя в руках. Я даже не пытаюсь вернуть контроль над собственным разумом — эта раздирающая на куски боль приятна, как прикосновения твоих прохладных пальцев. Твои руки не могут быть теплыми — я уверен в этом. Как и глаза не могут отражать человеческих, таких простых, чувств, как любовь и забота. Иногда я думаю, что ты не человек — ты камень, осколок метеорита, состоящий из рационализма и сладостей. Я тоже всегда хотел быть таким, похожим не только внешне, но я простил себе эту слабость, простил себе тебя. Мне приятно думать, что благодаря этому мазохизму я все еще могу считать себя живым — осталось хоть что-то, что я могу чувствовать.       В этой большой зеркальной комнате я могу быть собой. И тобой. И с тобой. Я не чувствую страха или обиды на тебя, нет, я благодарен. За все, хоть этого и было одновременно мало и невообразимо много. Я никогда не собирался тебя искать, ведь ты и так всегда был со мной, во мне, опутывая меня со всех сторон липкой паутиной боли и удовольствия.       Я поднимаю руку и разбиваю вдребезги первое зеркало — одно из многих, бесконечно многих зеркал. Твое лицо падает на пол мелкими осколками, и я, с некоторым садизмом, наступаю босой ногой на зеркальную пыль, окрашивая красным твои глаза. Я бью зеркала с не дающей вздохнуть злостью, скручивающейся змеей на моей шее, с упоением и болезненным удовольствием, пока не остается единственного кривого зеркала, из которого ты смотришь на меня с укоризной. Подхожу, пытаюсь обнять, скользя окровавленными руками по гладкой поверхности, шепчу что-то в бреду, не улавливая смысла. Мы навсегда останемся вместе в этом отражении моего больного сознания, в бесконечности зеркал и разнообразии боли. Только так я могу спасти тебя. Спасти себя. И спасти этот подгнивающий мир от нас обоих. Я никогда не оставлю тебя, и ты никогда меня не покинешь.       У нас впереди зеркальная бесконечность.