MtF

      На лице учтивая улыбка, а в глазах глубочайшее презрение. Думаете, я ничего и не замечаю? Ха, давно уже прошло то время, когда я упорно игнорировал подобное, когда лгал себе и убеждал, что все в порядке. Мне, в общем-то, все равно, кто там что обо мне думает. Теперь все равно.       Но вот я замечаю испуганный, мечущийся по залу заседаний взгляд моего... друга? Опять его преследует этот садист, этот неотесанный дикарь, который, впрочем, выбил в свое время из моей головы остатки дури. Вклиниваюсь между двумя странами, разгоняя собой тяжелую ауру, загораживаю чуть дрожащую хрупкую фигуру. Выкрикиваю фразу, ставшую когда-то моей визитной карточкой. Русоволосый бугай издевательски ухмыляется. Наглый взгляд проходится по мне, задерживаясь на брюках. Что, рожа русская, не привык видеть меня таким? Значит, привыкай. Прежний я уже никогда не вернется. Русский бормочет что-то о маленьких девочках, напяливших на себя мужскую одежду, и я еле сдерживаюсь, чтобы не ввязаться в драку с заранее ясным исходом. Упорно буравлю его взглядом, пока он не теряет к нам интерес и не начинает подкрадываться к ничего не подозревающему Китаю. Довольно фыркаю, удовлетворенный маленькой победой, и оборачиваюсь, ожидая увидеть облегчение и благодарность своего соратника. Но...       Почему в горле застревает твердый комок, а сердце готово выпасть из груди, когда я вижу на его лице недоверие с толикой отвращения, в котором меня за сегодняшний день несколько раз искупали с головой? Становится до дрожи в коленях обидно и больно от горького осознания — не простил. Я продолжу ходить за ним, поддержать, когда тяжело, развеселить, когда скучно, и, естественно, прогнать эту сволочь, Брагинского. От его проявления дружбы в годы существования Союза на теле моего дорогого друга не было живого места. Как же мне хотелось тогда превратить русского в фарш, переломать все кости его же трубой! А потом обработать и перевязать раны, нежно целуя свободную от бинтов кожу, шепотом напоминая о том, что наш брак распался не по нашей инициативе, и мы можем снова жить вместе...       Но нет, все это останется лишь мечтами, понимаю я. Пройдут века, пока мы сможем без напряжения говорить друг с другом, но даже тогда останется осадок. Печально, но даже теперь я не могу переступить через оставшиеся во мне и порой разгорающиеся в язык пламени из маленькой искры самолюбие. И сказать всего лишь одно слово: "Прости". Как бы ни хотелось приблизить наше примирение, есть во мне то, что до сих пор не подвластно разуму.       Заворожено смотрю на него, в мыслях очерчиваю кончиками пальцев мягкую скулу, спускаюсь ниже, приподнимая подбородок и касаясь большим пальцем приоткрытых губ. Воспоминания накрывают меня с головой, и я, прикрыв глаза, восстанавливаю в памяти то время, когда чувствовал эти губы на своей щеке по утрам, а по вечерам — на шее, груди, животе, внутренней части бедер... Резко очнувшись, обнаруживаю, что стою вплотную к нему, обнимая лицо ладонями, чувствуя его тихое прерывистое дыхание. Так близко... Я уже готов сказать все, что угодно, любые речи извинений, только бы расстояние между нами сократилось.       Меня грубо пихают плечом, да так, что я едва не падаю назад. Цвингли шипит сквозь зубы и мечет из глаз искры. Я молча выслушиваю его гомофобную тираду, хватаю своего друга за руку и тяну прочь из конференц-зала, вниз по ступеням, в светлый и уютный буфет. Заставляю сесть за столик, опускаюсь на стул напротив.       Я предлагаю ему выпить кофе. Он предлагает мне сдохнуть.       Он же ничего не знает, так? Я поставил его перед фактом: он выслушает меня, здесь и сейчас. Пора уже прояснить отношения и решить, отказаться друг от друга или вернуть былую дружбу. Лит. Да, я буду называть его так, хотя он и возмущается.       В тот день мне было по-настоящему страшно. А вдруг мой будущий муж окажется жестоким и бессердечным? Нет, мне же пообещали подобрать страну помоложе... Буду надеяться на лучшее, решил я. Но результат превзошел все ожидания.       Ты был таким милым, что я едва сдерживался, чтобы не сорваться с притянутого в зал трона и не потискать очаровательно дрожащего и смущенного, но пытающегося быть серьезным паренька моего возраста. У нас почти получилось провести переговоры, как это делают нормальные страны, но при взгляде на тебя приятно расцветало где-то в груди, и меня так и тянуло сказать какую-нибудь глупость или пошлость, чтобы понаблюдать за твоей реакцией. Что я и сделал. Ты так растерялся... И потом долго еще боялся, что я осуществлю задуманное. Но у меня и в мыслях не было калечить тебя, наоборот, я мечтал о том, чтобы тебе было со мной хорошо.       Меня до сих пор бросает в сладкую дрожь, когда я вспоминаю тот момент, когда настала первая ночь после заключения союза. До сих пор не понимаю: тебе просто не сказали, на что ты подписываешься, или ты действительно не понимал, чего я от тебя хочу? Даже когда я оседлал тебя и начал покрывать поцелуями шею, ты только краснел и пытался выяснить, что я собрался делать, хотя твое тело все прекрасно понимало. Доказательство этого уперлось мне тогда в ягодицы, и по сей день я не могу заставить себя не вспоминать это ощущение перед сном.       Совсем невинный и непорочный, не подозревающий, что в Европе за подобное без промедления осуществили бы мою угрозу.       Да, Лит, обязательно*. Это все-таки династический союз.       Нет смысла пересказывать все годы жизни с тобой, просто знай, что таким счастливым меня никогда не знали, ни до, ни после. Ты дал мне самое ценное, что существует на этом свете. Нет, я не о девственности. Ты научил меня дружить, Лит. И это я не смогу забыть никогда, даже если после сегодняшнего разговора ты решишь избегать меня вечно.       Однажды ты сказал, что считаешь наш союз необычным, ведь обычно вместе бывают парень и девушка. Я тогда высмеял эти слова, заявив, что ты тотальный придурок, а сам надолго задумался. Ты не считаешь нас нормальными, хочешь любить девушку? Ты не хочешь быть со мной только потому, что я парень? Вспомни, Лит, именно с того дня я начал носить женскую одежду.       А потом все разрушилось, быстро, резко, когда мы оба корчились от боли, теряя километры территорий. Я обессилено смотрел, как тебя, слабого, сопротивляющегося, тянут на восток, и был не в состоянии подняться, чтобы последовать следом, так как именно в этот момент меня скрутило очередным спазмом. Тогда я переборол себя, стерев гримасу с лица, и вместо того, чтобы признаться тебе, наконец, в своих чувствах — мы могли больше и не увидеться, понимаешь ведь. Нет, я бросал тебе вслед насмешливые восклицания. Ты тогда подумал, что мне все равно, верно? А я лишь хотел, чтобы ты не беспокоился обо мне, забыл хотя бы на время и заботился о себе.       Дальнейшие события будто заволокло туманом. Это невыносимо — видеть каждый день довольную рожу смертельного врага, которого, казалось бы, еще вчера с треском побеждал и вдавливал окровавленного, полуживого в грязь, ломал бледные паучьи пальцы тяжелой подошвой сапога. И каждая реплика, брошенная вскользь, как напоминание о том, что ты стал никем, скован, подчинен и вынужден терпеть унижения. Например, этот извращенец заставлял меня носить женские костюмы все время, видите ли, это забавно. Ты же помнишь, я мог позволить себе такое только раз в пару недель, но не постоянно же! Но вскоре я начал привыкать. Каждое утро я видел перед собой кровавые радужки глаз и раз за разом осознавал, что, может быть, никогда не увижу тебя, заспанного, взъерошенного, рядом со мной.       А потом случилось то, из-за чего мне до сих пор хочется утопиться в колодце от стыда.       Ты, может, слышал, что страны, долго находящееся под властью другого государства, теряют всю мужественность, а иногда даже медленно преобразовываются в женщин? Так вот, Лит, я испытал это на себе. Разве ты не заметил, как округлились мои бедра и сузились плечи? Я выгляжу не просто как женственный мальчик — как самая настоящая девушка. Сейчас я привык, да и остальные тоже. А тогда... Тогда это стало для меня настоящей трагедией. Когда менялись очертания тела, я волновался не очень сильно, но когда стала расти грудь, а член уменьшился в размерах, у меня началась настоящая паника. И некому высказать свои опасения — я был в окружении врагов. Моя несвобода под давлением тяжелого взгляда алых глаз преобразовывалась в эстроген, разливалась по венам и с течением времени изменила строение моего тела на полностью женское. Мне было страшно видеть себя таким, еще более страшно — осознавать, что я когда-то мечтал о подобном, пока жил с тобой. Мне больше не нужно было платье, чтобы гостящие у нас страны, глядя на меня, тыкали пальцем и вопили на весь дом: "Какая милая девочка!" — прекрасно понимая, что никакая перед ними не девочка. Как мерзко.       Пруссия не позволял себе ничего из ряда вон выходящего. Пока размер моей груди не сравнялся с размером Элизабет. Вот тогда и началось самое страшное. Что смотришь так, Лит, еще скажи, не знал, что все это время меня по два, а то и по три раза в неделю насиловала эта белобрысая тварь? Не знал, а еще говорил, что я не смогу тебе посочувствовать после визитов русского — мол, сам не чувствовал подобного и не пойму. Когда этот таракан приходил в мою спальню, я до самого конца представлял на его месте тебя. Но ты никогда не вгрызался в мою шею так, будто хочешь прокусить сонную артерию. Не ласкал пальцами мошонку с такой грубостью, тщетно разыскивая лишнее отверстие в теле. Не приковывал к кровати странными штуковинами, которые я никогда раньше не видел. Не входил без подготовки, не боясь почувствовать боль от узости. Поначалу я пытался сопротивляться, вырывался, намерено не очищал себя перед его приходом, но ставшее почти женским тело отказывалось стоически выносить наказания за вольности. Когда он собственноручно поставил на моем бедре клеймо — собственный герб — я не выдержал, и с тех пор не делал ничего, чтобы ему помешать, только вгрызался в подушку, ощущая резкое проникновение, хрипел и давился собственной слюной при движении и старался сжать мышцы ануса как можно сильнее, когда он кончал, так, чтобы чувствительный после оргазма член поразила боль от тесноты. Но разве может как следует сжаться растраханная девица?       Я говорю, что ненавижу себя. Он говорит, что солидарен со мной.       Не хочу тебе напоминать о жизни с Брагинским. Скажу лишь, что было очень тяжело видеть, как ты от меня отстранился. Совсем. Ты смотрел на меня, как на плохо знакомого сожителя, а я мог только сжимать кулаки от бессилия, когда слышал по ночам сквозь тонкие стены твои болевые всхлипы.       Ты знаешь, Лит, как опьяняет свобода? Когда по венам к сердцу, а от него по артериям в бешеном ритме течет не кровь — расплавленный металл, когда в голове царит вакуумная пустота, а за спиной ощущаются огромные оперенные крылья, контролировать свои действия не выйдет, даже если так приказывают остатки разума. И даже эти остатки исчезли подчистую, когда тело вновь стало мужским. Я бездумно бросался на соседей, завоевывая новые и новые территории, но в двадцатом мне нужен был именно ты, а не твои земли. Одурманенный безумием, я вспоминал счастливые дни, когда таскал тебя всюду за собой, праздно радуясь каждой мелочи, вспоминал вкус приготовленного тобой шакотиса** и нежные объятья перед сном. Быть с тобой вечно... Это стало моим наваждением. И не думал, хочешь ты этого или нет. Прости меня... Торис.       Я гляжу на него в упор и называю по имени. Он задумчиво буравит взглядом салфетницу и называет меня дураком.       Потом была боль, которую я едва чувствовал искалеченным донельзя, окровавленным, отбитым, как кусок говядины, телом. Свист плети в воздухе, металлический привкус на губах, запах запыленной ткани и ритмично похрустывающие при каждом ударе части давно раздробленных ребер — моя личная кара, мое воздаяние за прошлое. Я почти не пытался сопротивляться — я заслужил все это за то, что посмел причинить тебе боль и неудобство, поднять на тебя руку. Нестираемая печать в виде цифры "1939" будет мне вечным напоминанием о том, что за свою былую дерзость я уже умылся собственной кровью.       А годы все идут. На мне больше нет метки прусса, раны и переломы зажили, но я все еще не могу быть спокоен. Прости меня, Лит, прости за все, слышишь? Я могу даже стать на колени, прямо здесь или даже в конференц-зале на глазах у всего мира! Я давно уже выбросил все женские шмотки, меня не преследует мания перекрасить все вокруг в розовый цвет, которая появилась, кстати, из-за того, что на твоих щеках так часто появлялся очаровательный румянец. Я хочу услышать ответ, Лит. Ты отпускаешь мне мои грехи? Будем вместе... как раньше?       Он говорит, что я дурашка. Я хочу сказать, что люблю его, но не могу — перегнувшись через буфетный столик, он целует меня с таким облегчением, словно ждал меня целую вечность, впрочем, так оно и было, наверное. Я чувствую его сбившееся дыхание на своем лице, подстраиваюсь под заданный ритм поцелуя и легко приобнимаю за плечи, игнорируя гневный вопль Цвингли, так не вовремя выползшего купить минералки. * - мой ответ на вопрос Ториса в 43 серии: "Это обязательно?". ** - Шакотис — традиционный литовский и польский торт необычной формы из яичного теста, испеченный на открытом огне. Чаще свадебный. http://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/b/b8/Sakotis2.jpg