На холодных границах

- Ты там не умер еще от скуки, Нара?! Или мне уже заказывать погребальные венки? Спорим на бутылку саке, ты лежишь здесь с раннего утра! Шикамару напряженно нахмурился и недовольно приоткрыл один глаз. Лениво перекатив засохшую травинку из одного уголка рта в другой, слегка склонил голову вправо, обреченно хмыкнул. Резвыми, стремительными шагами, угрожающе хмурясь, к его развалившейся на траве туше решительно приближался знакомый до оскомины, сияющий с головы до ног женский силуэт. Его разом выдуло волной поднявшегося ветра, какая-то мелкая птица, до этого времени спокойно расположившаяся на сухой корявой ветке, всполошено вскрикнула, захлопав крыльями: Яманака слишком резко притормозила, чуть не наступив на него, всколыхнув своей чертовой неугомонностью шаткую гармонию, воцарившуюся вокруг него всего лишь несколько часов назад – строгое выражение нахмуренного лица смягчилось, сменилось понимающей, обреченной улыбкой человека, что потерял всякие надежды хоть как-то повлиять на неприглядное состояние человека другого. Как же… Эта женщина не успокоится в своих попытках растормошить его даже через множество лет, когда сама и шагу от постели сделать будет не в состоянии… Если доживет, конечно... Если они доживут. - Сбежал от госпожи но Собаку куда подальше? - она усмехнулась иронично, даже несколько раздраженно, с давлением ставя интонацию на произношении фамилии, порывисто опустилась на мягкую, прохладную землю рядом с ним, вопросительно повернулась набок. Длинные светлые волосы, минутой ранее освобожденные от привычного высокого хвоста, бурным водопадом упали на опущенное, бледное лицо. - Темари ушла от меня. Собрала вещи еще вчера, - он выдохнул медленно, тихо, почти беззвучно, со странным удовлетворением проследил за сменой настроения на вытянувшемся от удивления лице – насмешливо улыбнулся, расслабленно отворачиваясь, закрывая согнутым локтем глаза от бьющего в лицо кислотно-солнечного света. Казалось, Яманака проглотила язык от шока, не в состоянии вымолвить ни слова больше, издавая только странные, бессильные, нечленораздельные звуки. Шикамару расслабился и позволил себе, наконец, медленно прикрыть слипающиеся, тяжелые веки. Замечательно – не помешает теперь своей бесконечной болтовней... - Да как она могла! – праведный вопль негодования, Шикамару уверен, разнесся на несколько ближайших километров по периметру, он бы подскочил на месте от ужаса и неожиданности, если бы так безнадежно не привык к крышесносящему проявлению эмоций со стороны самой невыносимой женщины во Вселенной, если бы намертво не сохранил в мозгу отзвук самого проблемного в мире голоса ли, крика, громкого смеха... Он вовремя схватил за руку, уже было воинственно подорвавшееся тело, дернул на себя под отголоски сдавленных, возмущенных криков, флегматично задержал хватку подольше, пока буйное сопротивление не спало на нет, пока со стороны удивительно притихшей Яманаки не донеслось только тяжелое, обиженное дыхание, неравномерно смешавшееся с глухими завываниями тонкого, тихого ветра. Холодало... Ино медленно повернулась набок, тихо, почти осторожно положила подбородок на широкое неподвижное плечо, Шикамару усмехнулся, вопросительно скосил в сторону и вниз тускло мерцающий взгляд. - Я сочувствую. Да, она стерва и у меня так и не получилось по-настоящему найти с ней общий язык, но я не думала, что… - она осеклась, задохнувшись давящим воздухом, почти виновато заглянула в проницательные, блеснувшие на момент прострелившей искрой, темные глаза, решительно сдвинула к переносице светлые брови. И внезапно, совершенно неожиданно, шкодливо сверкнула широкой улыбкой, добавила абсолютно убежденно. - Да и вообще, как она могла так поступить с близким другом лучшей выпускницы своего поколения, сильнейшего медика, самой красивой женщины страны, не понимаю… Она посмотрела на него с шутливым вызовом, спрятала смеющееся лицо в складках чужого жилета, крепко вцепившись в него руками, попеременно вздрагивая от нового приступа неудержимого хохота. Скромности ей всегда хватало, Шикамару помнит. Он обреченно сжал уставшие веки согнутыми, напряженными пальцами и, с трудом пытаясь сдержать рвущийся наружу облегченный смех – сливающийся со смехом рядом, вторящий - расслабленно запустил широкую ладонь в спутавшиеся на затылке, разметавшиеся по женской спине, распущенные волосы. Закрывая сонно глаза, он уже не видел, как, старательно кусая потрескавшиеся на ветру губы, Ино усердно пытается подавить продравшую до самих костей, внезапную, судорожную дрожь… Холодало. *** - Ино, сзади!!! Сзади! Ему показалось на мгновение, что голосовые связки его в этот момент порвало на части, жгущая боль прожгла от горла до вибрирующей в висках крови и – словно хлынула снизу вверх, вливаясь внутрь до самого дна, заливая легкие, выедая из них последние остатки спасительного пресного кислорода. Он хотел крикнуть громко и четко, чтобы она услышала, но сорвал голос до такой степени, что из горла вырвалось только сиплое, надрывное дыхание, материализующееся в обрубки невнятных слов; он в болезненной решительности сжал кулаки до сдавленного ломающего хруста и из последних сил, на медленном выдохе потянулся теневыми руками к горлу склонившегося над бездыханным женским телом, вражеского шиноби. Это было почти нетрудно, она тоже вымотала его до крайности... Он почти убил бы его, он был мучительно близок к этому, он бы не разомкнул удушающих теней до самого конца, если бы Яманака не дернулась в его сторону еле-еле, морщась от боли и убийственной усталости, изо всех сил стараясь дотянуться до его руки скрюченными пальцами. Она потеряла слишком много этих сил, она израсходовала всю чакру, она сломала руку и правое плечо, она сжимала от досады и боли скрипящие зубы, стараясь не расплакаться, начиная снова и снова, но зеленое свечение не освещало слабо полнейший мрак окружающей темноты – Ино держалась из последних сил. Сакура бы обязательно что-то придумала, Сакура знает намного больше о лечебных техниках, Сакура знает, как дольше сохранить живительную чакру в жилах, Сакура… А Ино ненавидела быть слабой, Ино до безумия не переносила выглядеть слабой именно в его глазах, он знал это слишком хорошо, хоть до сих пор так и не понял причины, хоть гением был… Ему собственноручно пришлось вправлять ей на место руку в тот раз, пока кровь и пот градом заливали лицо и руки, пока Ино искусывала себе губы в кровь, не издав ни звука, пока Ино до боли впивалась в его кожу длинными оцепеневшими пальцами – мелкие белесые шрамы от следов острых ногтей остались на его запястье навсегда, Шикамару имел полное право думать, что это было не случайно, но он, опять же, гением был – гении не привыкли задумываться о мелочной чепухе в подобных ситуациях. - Шикамару. Сумка… в сумке… в сумке маленькое зеркало завалялось… - она хрипло выдохнула и попыталась улыбнуться из последних сил, разряжая смертельную обстановку, выдавила на последнем издыхании, в бессилии закрывая воспаленные глаза: - Дай его сюда, быстро… Волосы наверняка растрепались… Шикамару ошалело посмотрел на умиротворенное, улыбающееся лицо, в машинальном шоке потянулся за ненужной уже совершенно, валяющейся вдалеке сумкой, Шикамару обязательно покрутил бы ей пальцем у виска, если бы она могла видеть его сейчас, если бы на это еще оставались хоть какие-то силы… Шикамару подавил в себе новый рвотный приступ и тяжело поднялся на дрожащие ноги. Сковывающий движения холод пронзал насквозь, хоть была середина весны, хоть горячее, бьющееся в лихорадке, женское тело прижималось к его груди слишком тесно, руки затряслись от усталости ли, убийственной боли, бесконечно долгого отсутствия сна... Как ни странно, спать совсем не хотелось. Они зависли на окраине какого-то небольшого селения между границами стран Огня и Воды, между ночью и темным до черноты утром, между жизнью и смертью. Без сил развалившись на ближайшей пыльной обочине, до жизненной необходимости хотелось сдохнуть… *** Ино проснулась слишком резко, как будто бы кто-то ударил ее внезапно изнутри – она испуганно дернулась, в целях самозащиты крепко вцепилась в воротник его футболки, мимолетно мазнула по разгоряченной шее узкой, непривычно-жесткой от шрамов и кровавых нарывов ладонью, Шикамару горько усмехнулся – раньше она была более беспечной, раньше она всегда доверяла людям. Он уже и не вспомнит, когда именно легкомысленные, короткие юбки сменились на темные брюки и футболки, когда на идеально выхоленных, ухоженных руках появились первые твердые мозоли, с каких пор в глубине голубых глаз морской бурей залегла непривычная ее лицу печаль. Шикамару пристально посмотрел на удивительно взрослое лицо некогда неугомонной белобрысой девчонки, обвел поплывшим взглядом очертания тонкого длинного шрама, рассекающего левую бровь прямо до середины лица – этот шрам достался ей, когда она заслонила его своим телом от летящего в упор куная, а дальше, немного ниже пышной высокой груди – когда он в свою очередь не успел заслонить ее своим. До гостиницы, совсем неподалеку от центральной площади незнакомой деревушки, они добирались долго: он еле переставлял ноги, тени не помогали ему, чакра иссякла, как иссякло хранящееся внутри спасительное тепло, как иссякла внутри утекающая жизнь – бесследно. Он осторожно поставил ее ногами на холодные деревянные половицы, смоченным в холодной воде полотенцем вытер с лица и рук следы потемневшей крови, аккуратно подтолкнул к распахнутой двери маленькой ванной комнаты, шагнул, было, медленно следом. - Не надо… Я сама справлюсь, ты наверняка устал. Ленивая задница. Яманака улыбнулась вымученно и храбро; она до сих пор называла его этим прилипчивым детским прозвищем, она до сих пор ненавидела, когда именно он видел ее в неподобающем виде, она испытывала чувство, казалось, совершенно незнакомой ей робости рядом с ним, она ненавидела себя за это – на остальных ей было плевать. Женский эгоизм, как всегда, играл в ней главную роль, Шикамару знал… Шикамару помнил, они зависли на окраине какого-то небольшого селения между границами стран Огня и Воды, между ночью и темным до черноты утром, между дружбой и... Шикамару обернулся и тяжело толкнул закрывшуюся ранее перед самим носом дверь. Темная женская футболка, замоченная в керамическом умывальнике, насквозь была безнадежно испорчена кровью и грязью, Ино стояла к нему спиной, натягивая на голое тело зеленый жилет, он ухватил взглядом совершенные очертания обнаженной фигуры, Ино была поразительно красива, он всегда воспринимал данный факт со спокойствием абсолютно равнодушного человека, он помнит. Она обернулась. Белые ее плечи были как всегда идеально ровными, казалось, отпечатки войны не успели, не посмели придавить их к земле, как тысячи других, как его собственные, Ино умела держаться с достоинством, хоть даже и не пыталась уже подавить собственную дрожь, мурашками прошедшуюся по открытой, холодной коже, хоть даже и не пыталась сдерживать себя. Когда он протянул к ней нетерпеливые свои руки, и роскошные волосы сплошными лунными нитями упали в раскрытые его ладони, Ино уже смеялась – так, чтобы никто не заподозрил ее в неискренности, так, чтобы никто даже и не подумал, что на самом деле она плачет. Отец предупреждал его, отец как-то говорил ему, молодому, уже тогда чересчур серьезному, что даже самая крепкая дружба может перерасти в более высокое чувство – и тогда ни дружбы, ни того самого чувства не останется и в помине: это аксиома, это нерушимый закон. Шикамару отмахнулся от него тогда легкомысленно, шутливо сказал, что если что-то подобное произойдет между ним и неуемной Яманака, он лучше сразу уйдет в монастырь. Или покончит с собой. Шикамару закрыл глаза и обессилено усмехнулся. Видимо, пришло время заказывать место на кладбище. Без сил развалившись на мягких женских коленях, слушая отголоски самого родного, самого проблемного на свете смеха, бесконечно хотелось жить…