Шелковистый.

– Шелковистый, шелкови-и-истенький… Ну же, еще чуть-чуть, давай, – ритмичные шлепки, кажется, слышно по всему корпусу, но Нейтону Брауну, пациенту из камеры №39, плевать. Обеими руками он сжимает прохладные бедра мужчины, лежащего на полу. Точнее, трупа мужчины, причем не в полной комплектации – у него отсутствует голова, и при каждом новом толчке из разорванной артерии на шее выплескивается новый сгусток крови, расширяя и без того немаленькую лужу под ним. Нейтон рвано стонет, пока стоящий рядом сокамерник ожидает своей очереди. У них это в порядке вещей, хочешь трахаться – ищи свободное тело, и редко когда можно найти относительно целое и неразработанное, ведь чаще всего им успевает попользоваться как минимум с десяток человек. Шелковистенький же был их общим секретом. Они нашли его здесь, в этом маленьком узком коридорчике, куда обычно никто не заглядывает. Шелковистенький похож на благословение небес – узкий, тугой, и, несомненно, мертвый. Пациент мерно вбивается в тело, уже (или пока еще?) в меру податливое, плотно обхватывающее его член, и где-то глубоко внутри еще немного теплое. В эту теплоту, после нескольких судорожных фрикций, он и спускает очередную порцию спермы. Время уступить другу. Нейтон аккуратно вынимает свой опадающий пенис из задницы Шелковистенького, с удовольствием посматривая на раскрытое колечко ануса, словно зовущее проникнуть в него вновь. Когда сокамерник пристраивается к телу, он уходит. Он же не больной, чтобы смотреть за сексом посторонних людей. * * * В этот раз все пошло совсем не так, и Браун злился. Они несколько дней не навещали Шелковистенького – Крис решил устроить внеплановую охоту за головами, – а теперь, вернувшись в свой закуток, не смогли насладиться им сполна. – Что это с ним? – рассматривая цветистые фиолетово-желтые пятна, украшающие спину трупа, спрашивает Нейтон у друга, но тот лишь вопросительно смотрит на него и издает пугающее шипение. Черт! Порой Браун забывает, что доктор Трагер отрезал тому язык. – Неважно, – отмахивается он от пациента и одним движением входит в Шелковистенького. И шипит не хуже сокамерника – ощущение было сродни попаданию в бочку с ледяной водой. Их игрушка явно не протянет до следующего раза. В этот раз внутри было холодно и липко, застывшие мышцы сфинктера пропускали член не на всю длину, и это было почти больно; под пальцами, привычно сжимающими бедра, уже начали расцветать новые, грязно-бурые, синяки. Нейтон пыхтит, пытаясь пристроиться хоть немного поудобнее. – Шелковистый… шелковистенький… – приговаривает он, будто надеясь, что от ласковых слов тело их мертвого любовника как по волшебству станет прежним. Неожиданно справа раздался чей-то приглушенный вздох, а следом – рассерженное верещание сокамерника. В полумраке, у самого провала, вспыхнул маленький красный огонек… Браун сообразил первым. Он с неохотой вышел из Шелковистенького, – в тишине раздалось негромкое «чпок!», – и отступил к стене, стыдливо прикрывая себя руками. Этот урод, кем бы он ни был, снимал его на камеру! – Твою мать! Какого хрена тебе надо? – спрашивает Нейтон у испуганно застывшей фигуры, – тебя никто сюда не звал, долбанный извращенец! Извращенец молчит, по-прежнему держа камеру у лица. Он прерывисто дышит, его джинсы в грязи, от рубашки отлетела пара пуговиц, волосы взъерошены. Он либо в ужасе… либо возбужден. И пациент с всё возрастающей уверенностью готов поставить на второе: – Что, нравится пялиться? Придурок! Красный огонек гаснет, и парень, словно бы уличенный в чем-то непотребном, с прытью зайца бросается в противоположную сторону, исчезая за поворотом. – Больной, – бросает ему вслед Браун и пинает ни в чем не повинное тело Шелковистенького. Оно заваливается на бок с глухим стуком. Совсем окоченело. Теперь им нужен новый Шелковистенький. И, кажется, Нейтон знает, где его искать.