Небеса Обетованные

Мир не такой, каким кажется. За яркими красками и пестрыми неоновыми вывесками всегда скрыто серое однообразие, абсолютная идентичность, никому не интересная рутина, но если копнуть глубже, можно найти и более темные тона. Черную бухгалтерию тех же самых магазинов, что завлекают проспектами, просроченные товары, нелегальное оборудование, в душах же человеческих можно отыскать боль, страх, обиду, равно как и ненависть вкупе со злостью. Вот только кому нужно копаться в темных закоулках, когда просроченный продукт запакован в яркую фольгу, а над входом в магазин подмигивает неоновым глазом красный пушистый котенок?..

***

Небо окрасилось багрянцем, бросая на зеленую листву алые мазки кисти сумасшедшего художника. Теплый весенний ветер играл ветвями деревьев парка, по узким аллеям сновали прохожие. Свободных лавочек не осталось даже на обычно всеми забытой тропинке, ведь был День Города, и потому отмечающие не покидали улицы даже с наступлением вечера. В дальнем конце аллеи показался высокий парень лет восемнадцати на вид, странно одетый даже по меркам этого безумного времени и учитывая празднество, во время которого встретить «ряженого» не так уж сложно: на нем был черный с бежевыми вставками костюм, состоявший из брюк и куртки — и это при температуре в двадцать три градуса тепла — а также шапка, напоминавшая огромную лягушку. Выглядела она громоздкой и тяжелой, и было абсолютно непонятно, как парень умудрялся в ней ходить, не сломав шею под ее весом. Волосы его были не менее странными: насыщенного зеленого цвета, до плеч, подстриженные как-то странно, рваными прядями, словно парикмахеру было наплевать на клиента, и стриг он его с хорошего перепоя. Однако самым удивительным в этом медленно шагавшем по алле, засунув руки в карманы, пареньке было даже не это. Выражение лица — вот что заставляло прохожих удивленно вскидывать брови. В его глазах не читалось ни единой эмоции, в них были лишь пустота и отстраненность, а на лице не было ничего, кроме апатии и безразличия ко всему и вся. Он смотрел прямо перед собой и был погружен в неведомый простым смертным мир — в собственную душу, хотя любой, кто его сейчас видел, сказал бы, что парень просто под действием наркотика и вообще ни о чем не думает. Кто знает, ведь в здравом уме и трезвой памяти шапку-лягушку, грозящую оторвать голову, равно как и кожаную куртку в столь жаркую погоду, не наденут, да и абсолютное отсутствие эмоций для простого человека — нонсенс. Ну, или для здорового психически, не злоупотребляющего галлюциногенами человека… Впрочем, в чужую душу ведь не заглянешь, верно? Парень не смотрел по сторонам, однако прекрасно видел, что все лавочки заняты: в основном оккупировали их целующиеся, обнимающиеся или просто держащиеся за руки парочки, а подобная компания его явно не устраивала. Он продолжал свое апатичное шествие и в дальнем конце аллеи наконец набрел на почти свободную скамейку. Почти, потому как на ней сидела девушка примерно его возраста, в черном строгом брючном костюме, чем-то напоминавшем классический мужской, с длинными, до пояса, черными прямыми волосами и абсолютно непримечательной внешностью. Тонкие губы, нос прямой и чуть длинноватый, глаза блеклые, серые, пустые, в которых застыло такое же безразличие к жизни, как и в глазах самого зеленоволосого паренька. Она тонкими длинными пальцами с коротко стриженными, не накрашенными ногтями флегматично отщипывала кусочки от батона и крошила их на землю прямо перед собой. Толпа голубей с радостью принимала подачку, но девушка на них не смотрела: ее безразличный взгляд был устремлен на сгорающее в вечерних сполохах небо. Парень остановился, оценил ситуацию и уселся на край лавочки. Девушка, сидевшая на другом краю, никак на это не прореагировала: она всё так же безразлично продолжала крошить птицам белый хлеб. Парня это устраивало: никаких вопросов по поводу его внешности, никаких воплей: «Проваливай отсюда, мусор!» — никаких претензий и ругани, никаких попыток втянуть в беседу. Да, это его более чем устраивало. Он тоже посмотрел на небо и вновь погрузился в себя, забывая о том, где находится, и только когда закат догорел, превратив небо в серую засыпанную пеплом бесконечность, он встал и, не взглянув на девушку, пошел обратно. Вечер определенно прошел удачно, ведь сегодня его даже ни разу не попытались прогнать с лавочки, хотя обычно это происходило раза по два-три за какой-то несчастный час, что он проводил в парке каждый день в течение последнего месяца…

***

Небеса… Лжете ли вы? Или говорите правду? Как понять, иллюзия ваш покой или реальность? Такие же вы, как и весь этот прогнивший мир, или все же есть в вас то, чего нет на земле — истина? И может ли человек обрести покой, достигнув вас? Да и возможно ли вообще вас достигнуть? А еще можно ли называть вас так, как нельзя назвать больше ничто на свете — «Небеса Обетованные»? Есть ли он, этот идеал, или он всего лишь очередная рекламная утка, и не найти душам покоя, не достичь им мечты?.. А может, и мечтать не стоит, ведь всё в этом мире — фальшь, и чтобы не лгать, лучше просто стать куклой без эмоций. Ведь отсутствие чего-либо — это не обман. Это сокрытие его наличия…

***

Девушка с длинными черными волосами, как и каждый вечер в течение полугода до этого момента, кормила голубей, сидя на своей любимой лавочке в дальнем от входа в парк конце тенистой аллеи. Она приходила смотреть на закат: он был нужен ей. Безумные цвета, их смешение… этот яркий водоворот — он был необходим ей, и потому она каждый вечер вновь покупала батон и приходила в парк, на самую безлюдную аллею и сидела, глядя в небо и подкармливая птиц. Не потому, что ей было их жаль — просто она уже не могла иначе… В дальнем конце аллеи появился странный паренек: болезненно худой, с безумно бледной кожей, тот самый, что вчера сидел рядом с ней и смотрел на закат. Обычно, если к ней подсаживались, она вставала и отходила под сень деревьев, но в тот раз решила остаться, ведь парень не просто не приставал к ней с разговорами — он даже сидел абсолютно не шевелясь и совершенно бесшумно, а потому эта компания ее не раздражала, и она не ушла с лавочки. Вот только в этот вечер свободных мест было довольно много, и она абсолютно не горела желанием снова делить скамейку с посторонним. Однако, как и всегда, судьба желаний человеческих не учла. И парень в шапке-лягушке сел на лавочку странной девушки. Она собиралась было уйти к деревьям, но парень замер, апатично уставившись на небо, и она решила остаться. А какой смысл сбегать от того, кто, как и она сама, больше напоминает мебель, чем живое существо с волей и чувствами? Батон был докрошен как раз с последними бликами багрянца на потемневших небесах. Еще пять минут, и девушка уйдет. Ровно пять минут и ни секундой больше, хотя на часы она, как всегда, даже не посмотрит. Но парень ее опередил: он встал и неспешно двинулся к выходу из парка, втянув голову в плечи и, как и прежде, не вынимая рук из карманов.

***

Зачем небесам закат? Зачем им эта оберточная бумага, эта мишура, эта бесполезная шелуха? Чтобы привлечь взгляды? Если да, они своего достигли. Вот только это вряд ли так. Небо вечно, какое ему дело до того, смотрят ли на него муравьишки с «гордым» именем «люди»? Да никакого. Ведь у него впереди Бесконечность, а у этих жалких созданий — лишь могила. Смерть, пустота, темнота — на выбор. И никто из них этого не избежит. Но почему-то все они мечтают о сказке. О счастье, об исполнении желаний, о том, чтобы сны стали явью. Вот только это невозможно, потому что Небеса Обетованные, даже если они и существуют, недостижимы. Ведь небесам люди ни к чему…

***

В который раз он пришел в этот парк и сел на эту самую лавочку? Кто знает… он не считал. Знал только, что приходит сюда каждый вечер примерно месяц, а точно сказать не мог. Да это и не требовалось, ведь никто и не спрашивал. Почему именно эта лавочка, когда вокруг еще с десяток свободных? Все просто. Свободную лавочку, если на ней сидит лишь один человек, могут занять посторонние и прогнать того, кто занял ее первым. «Смешно», — скажете вы, ведь рядом еще свободные скамейки. Зачем прогонять кого-то? Вы правы. «Кого-то» прогонять смысла нет. Вот только носившего шапку-лягушку паренька, напоминавшего наркомана или аутиста, сгоняли из-за его странности с «насиженных» мест довольно часто, а потому он попросту не хотел рисковать. Хотя бы один час в день он хотел проводить спокойно: без постоянной ругани в свой адрес, без критики и придирок, и, ясное дело, без вонзающихся в спину стилетов. Нет, это не бред: такое случалось почти каждый день, и, вопреки мнению окружающих и того, кто эти самые стилеты в него бросал, парню было больно, когда острая сталь пронзала горячую плоть, разрывая бледную, почти прозрачную кожу. Вот только он этого никогда не показывал, что заставляло людей верить: он не чувствует боли. Ведь люди так легко ведутся на обертку, не задумываясь о содержимом… Девушку такая компания тоже устраивала. Она забывала о присутствии этого человека сразу же, как он замирал справа от нее, и продолжала неспешными четкими движениями, не глядя на асфальт, крошить хлеб. Привычка. Глупый, никому ненужный поступок. Ненужный, как и вся ее жизнь, начиная от подъема в пять утра и заканчивая сворачиванием в калачик около полуночи. И только ее сны, светлые, чистые, но блеклые и лишенные цвета, говорили о том, что есть еще в ее душе что-то настоящее, дышащее, не замершее в бесконечности, как мраморное изваяние. Но про ее сны никто не знал, также как никто не знал, что она в них всегда летала… — Врооой! Мусор! — громогласный вопль в дальнем конце аллеи заставил две целующиеся парочки вздрогнуть и удивленно воззриться на высокого статного мужчину с длинными, до пояса, серебристыми волосами, в странном костюме, похожем на костюм парня в лягушачьей шапке, и с мечом, пристегнутым к левой руке. На красивом лице читалось раздражение, а серые глаза метали гром и молнии. Девушка с не менее длинными, чем у мечника волосами на его появление абсолютно никак не отреагировала, а парень с непонятным головным убором медленно поднялся и пошел навстречу кричащему на весь парк мечнику. — Я весь парк обшарил!!! Какого лешего?! Чертов босс рвет и мечет! Королевская особа швыряет ножи во всё, что движется, а ты пропал! Мусор!!! — Капитан, — растягивая гласные, апатично выдал парнишка с зелеными волосами, — не злитесь, а то поседеете от ярости. Хотя вам уже не страшно… С этими словами он пошел к выходу из парка, а мечник, закричав: «Врой! Заткнись, мусор!» — кинулся в ту же сторону раз в пять быстрее него.

***

У неба есть цвет. Настоящий, не наигранный. И это не серый цвет. Ведь серый — цвет лжи, фальши, пустоты. А небеса не пусты. Лгут или нет, скрывают что-то или нет, но они не пусты, это точно. Вот только то, что они таят в себе, не увидеть, не понять, не объять… ведь невозможно объять необъятное. Небеса — это безмолвие, но оно не серое. Только не этот безразличный ко всему, пустой и холодный цвет. Ведь холод принять можно, равно как и безразличие. А вот пустоту — нет. Потому что Ничто невозможно впустить в душу. И сам ты ему не запомнишься. А небесам хочется запомниться, хочется, чтобы они наполнили твою душу своим цветом. И плевать, если даже они совсем не то, что ты искал, если имя им не Небеса Обетованные, потому что поиск чего-то настоящего в этом пустом мире заставляет смотреть вверх и верить, что хотя бы в этой недостижимой дали оно всё же есть. А ведь реальность куда важнее всей этой шелухи и неона, хотя она и куда страшнее…

***

Полтора месяца не срок для безмолвия. Полтора месяца не срок для тех, кто не ждет следующего дня. Полтора месяца не срок для тех, кто не умеет жить. Полтора месяца — это всего лишь очередная дата, которую легко перечеркнуть и шагнуть в новый день. Вот только если один не придет, что будет делать второй?.. Девушка с длинными черными волосами безразлично кормила голубей, а закат догорал, вот только в ее душе было пусто. Но пустота эта была намного более ощутима, чем обычно: она стала куда больше, ведь пусто было и на лавочке рядом с ней. Он не пришел, этот странный парнишка в не менее странной шапке. Просто не пришел. Забыл? Не сумел? Ему это надоело? Всё возможно. А девушка просто смотрела на кровавый закат и кормила птиц. Привычка. Никому не интересная, но и никому не мешающая, а значит, имеющая право на существование… — Врой! Мусор! — Вновь, как и две недели назад, в конце аллеи появился мечник с платиновыми волосами. Вот только парня с лягушкой на голове здесь не было, так кого на этот раз он называл мусором? Но девушку этот вопрос не волновал, ей было откровенно наплевать на мечника, на его крики и на всё, что здесь происходит. — Ты! Я к тебе обращаюсь! — рявкнул мужчина и приставил к ее горлу меч. Убьет? Покалечит? Или же это просто угроза?.. Но какая ей разница? Она не ответит… Тонкие белые пальцы продолжали отщипывать хлеб и кидать его на асфальт, а мечник закричал: — Врооой, отвечай мне, где эта тупая лягушка?! Реакции не последовало, лишь пальцы замерли, не долетев до хлеба. — Чего молчишь, тупой мусор? Он сегодня здесь был?! Девушка обернулась и безразлично посмотрела в глаза мечника. Никаких эмоций — сплошная стена ледяного безмолвия. — Ты умственно отсталая, что ли?! Да, верную компанию эта Лягушка выбрала! По губам читай: где Лягушка?! По губам читать не требовалось: лишь абсолютно лишенный слуха человек не услышал бы этого громогласного вопля. Девушка же апатично пожала плечами, едва заметно, но мужчина увидел и разразился громкой руганью, а затем рявкнул: — И что я теперь скажу? Чертов босс опять стаканами швыряться будет! Ненавижу виски! Урою это тупое земноводное! Почему он каждый вечер выключает телефон?! Он кинулся к выходу из парка, а девушка вернулась к прерванному занятию, вот только пальцы ее отщипывали хлеб как-то судорожно. Ведь когда рядом никого не было, она могла позволить своей душе показать миру то, что в ней происходило…

***

Жизнь — бесчестная игра. У людей нет возможности вырваться из нее победителями. Финал всегда один — проигрыш. И сколько ни борись, сколько ни пытайся сбежать из Собибора, ты будешь забыт, и даже могилы не останется. Некуда положить цветы. Некому отдать дань памяти. Да никто этого и не сделает, потому что всем на тебя плевать. Пессимизм? Возможно. Вот только узники Собибора бежали ради того, чтобы спасти себя и тех, кто был рядом. Благородная, светлая цель. Но почему же простые польские крестьяне, тоже любящие жизнь, сдавали их немцам, убивали сами? Кто знает. Возможно, они настолько любили свою жизнь, что на чужую было наплевать. Хотели выслужиться перед немцами. Возможно, им нужна была одежда. Хорошая причина лишить жизни человека, не так ли? Но ведь они выуживали пленных евреев из колонн ради этого, дав взятку охране, которая убивала нужного человека, точнее, человека в нужной одежде. Так почему бы не убить ради этого самим? Какая разница, заплатить за убийство или убить самому? А может, были и иные причины, та же расовая ненависть, к примеру? Вот только ответов не будет дано, потому что жизнь хоть и бесценна, отбирают ее за гроши, а после человек становится горсткой пепла, о которой забывают. Как забыли о Печерском, возглавившем восстание, но так и не награжденном. Память, признание, благодарность — не стоит рассчитывать на это, как он не рассчитывал. Просто надо идти вперед, не перешагивая через трупы людские, жизни их, души их, а там, за последней чертой, возможно, тебя встретит свет, который будет ярче и важнее любого признания на этой грешной земле еще более грешными людьми… Вот только достигнуть Небес Обетованных и не мечтай. Потому что это невозможно — они не примут тебя. Ведь ты тоже грешен. Как и все люди…

***

На следующий вечер парень вновь не появился, как и через день. Он пришел в парк лишь на четвертый вечер после своего исчезновения, флегматично сел на лавочку и уставился на небо. Девушка впервые за эти полтора месяца повернула голову и посмотрела на него. Он заметил это, но никак не прореагировал. И правильно, зачем нарушать эту безмолвную идиллию?.. Девушка вернулась к хлебу и созерцанию заката, а парень отстраненно отметил, что ее взгляд — это не так уж и плохо. Он ведь не разрушил их тишину. Она ведь не произнесла ненужных слов… И снова сполохи багрянца, и снова он уходит первым, а на следующий вечер приходит позже нее. И снова он сидит на лавочке ровно час, секунда в секунду, встает и уходит, а она ждет еще пять минут и поднимается, как и он — спокойно, безразлично, уверенно. И так день за днем, закат за закатом, неделя за неделей. И в этой вечной тишине появляется нечто, что ни один из них уже не хочет потерять — безмолвное спокойствие и отстраненное доверие. Она не заговорит с ним, не прогонит. Он не задаст ей ненужных вопросов. Можно ли хоть раз в жизни поверить во что-то и не ошибиться?.. — Ши-ши-ши, глупая Лягушка, вот ты где! — странный шипящий смех, срывающийся с уст еще более странного парня в черно-красной полосатой кофте, черных брюках и бежевых сапогах на шнуровке, парня с копной пшеничных волос, лихо закручивавшихся на концах и скрывавших от любопытных взоров верхнюю половину лица, и серебристой, а может, и серебряной диадемой на голове, мог напугать кого угодно. Кроме, разве что, апатичных наблюдателей за смертью дня… Правда, улыбка этого парня, сияющая белизной, широкая, как у Чеширского кота, но абсолютно безумная и угрожающе-хищная, жаждущая крови, пугала даже сильнее, чем его смех. — Сэмпай, — протянул парень в шапке-лягушке, вставая, — вы констатируете очевидное. Где же мне еще быть, если вы меня видите? Или вы не верите своим глазам, сэмпай? — Заткнись, Лягушка, — нахмурился человек в диадеме. — Топай давай, у нас есть работа! Или ты не можешь бросить эту симпатичную девчушку одну? Так давай возьмем ее с собой, ши-ши-ши, а после Принцу будет чем развлечься. — Бэл-сэмпай, — протянул тот, которого все называли Лягушкой, — а вам мало тех девиц, которые толпами к вам ходят? Или просто надоели те, кого так просто получить, сказав, что вы фальшивый Принц, и сунув в карман пачку денег? — Заткнись, Фран! — возмутился Принц, и в парня полетел стилет, вонзившийся в его странную шапку. — Ши-ши-ши, Лягушка стала дикобразом. Мне это нравится. — А дикобразы умеют стрелять шипами в нападающих, — безразлично изрек парень, ставший мишенью безумного Принца, и тут же обзавелся еще пятью стилетами в своей странной шапке. Девушка спокойно кормила голубей, но как только первый нож вонзился в головной убор ее постоянного компаньона в вечерних посиделках, пальцы ее замерли, а взгляд неотрывно замер на лице Франа. Ведь это, скорее всего, было имя зеленоволосого паренька… — Угрожаешь Гению? — рассмеялся своим змеиным смехом Принц. — Нет, зачем же? — протянул Фран и начал вытаскивать из своей лягушки стилеты, впрочем, так и не сняв ее с головы. — Гениям угрожать могут только глупцы… — А ты у нас вроде как умный? — усмехнулся Принц. — Нет, я просто Лягушонок, — ответствовал парень, роняя на землю стилет. Принц тут же возмущенно кивнул на нож и процедил: — Еще один бросишь — в спину десять получишь! — Я не бросал, я уронил, Бэл-сэмпай, — протянул парнишка, «роняя» еще один нож. — Вы же понимаете разницу, вы же Гений! — Ши-ши-ши, я Гений, которого ты разозлил! Стилеты пролетели у парня над головой и вонзились ему в спину, но он на это не отреагировал. — Значит, вы злой гений, Бэл-сэмпай! А как думаете, ваш брат тоже был таким? Ведь он был настоящим Принцем! — Молчать, Лягушка! Было понятно, что зеленоволосый парень окончательно достал Принца, и тот готов убить его на месте, но тут произошло нечто неожиданное. Неожиданное для Франа, по крайней мере, ведь он еще ни разу не видел, как та, что сидела на лавочке каждый вечер рядом с ним, вставала… Однако сейчас именно это и произошло. Девушка поднялась с лавочки, подошла к парням, стоявшим чуть поодаль, подняла с земли стилет, к рукояти которого оказалась привязана прозрачная нить, резавшая не хуже острейшего лезвия, и флегматично отрезала от батона большой ломоть. Вручив его Франу, который почему-то его принял, она всё с тем же безразличным выражением лица выдернула у него из спины ножи — очень осторожно, стараясь не причинить лишней боли, но не касаясь парня руками — и отдала их ему так же молча, как и кусок хлеба. Фран принял ножи, и девушка вернулась на лавочку, а Бэл рассмеялся. — Ши-ши-ши, значит, я прав, и ты нашел себе подружку, флегматичное земноводное? — Нет, Бэл-сэмпай, подружки — это по вашей части, — протянул парень, направляясь к выходу и пряча в карман кусок хлеба. — Это же вы особа королевских кровей — вы можете их толпами содержать, без денег ведь их не подманить, а я бедный, зарплату удерживают, меня даже подкармливают, как видите. — Языкастый ты слишком! — фыркнул Принц. — Подрезать тебе язычок, что ли? — Не стоит, а то вы не сможете слышать, как вас принцем называют, фальшивый Принц, остальным-то вас так звать не нравится… Стилеты со звоном упали на асфальт, а в следующий миг взлетели, повинуясь движению пальцев своего гениального марионеточника, и оказались у него в руке. — И без этого «счастья» проживу! — фыркнул тот и направился следом за Франом, бросив на девушку непонятный взгляд. Почему непонятный? Просто потому, что глаз его никто никогда не видел, а, не заглянув в глаза, душу человека, равно как и его истинные помыслы, не понять. И прятать взгляд — не такая уж плохая идея, если хочешь, чтобы все видели не тебя-настоящего, а толщу оберточной бумаги пестрых расцветок, в которую ты себя запаковал…

***

Небо есть бескрайняя пустыня, имеющая цвет. Жизнь есть нескончаемый дождь из соленой влаги, падающий из бесцветных глаз. Вот только соль не дает цветам вырасти на пепельном песке и показать цвет, скрытый в недрах этих толщ, нанесенных серым дыханием вулканов по имени «Безразличие». Сколько человеку нужно лет, чтобы научиться не плакать? Мало. Чем больше боли в его душе, тем быстрее он забывает слезы и закрывает душу от мира. Даже от неба. Сколько времени ему необходимо, чтобы научиться вновь показывать миру свои слезы? Много, очень много. Порой и всей жизни не хватает на это, ведь только достигнув Небес Обетованных, человек может разрыдаться искренне и от души, не думая про последствия, вот так сразу, без внешнего воздействия. А пока он стоит ногами на этой грешной земле, боль, терзающая его душу, как Люцифер души Иуды, Брута и Кассия, не позволит ему проявить слабость и открыть душу миру, показывая ему свои слезы. Ведь эта соленая влага — кристаллы его души. Ее ярчайшая эмоция, с которой не сравниться даже улыбке. Потому что истинные слезы, а не слезы тела, выступающие на глазах от просмотра мыльной оперы или просто от физической боли, показывают миру в сотню раз реже, чем искреннюю улыбку. Если, конечно, душа еще способна улыбаться…

***

Алое небо окрасилось багрянцем, Фран подошел к лавочке и спокойно сел на ее правый край. Всё как всегда, но что-то изменилось. А именно: он принес в парк батон белого хлеба, как и его компаньонка. Парень, не глядя на соседку, протянул его ей, и девушка так же безразлично его приняла. На этот раз пальцы ее терзали хлеб ровно в два раза быстрее, и потому к последнему сполоху заката птицы получили в два раза больше хлеба, чем обычно. Парень встал и пошел к выходу, не глядя на компаньонку, но этого и не требовалось. Как не требовалось и говорить, что следующим вечером он снова принесет батон… Два с половиной месяца недознакомства. Два с половиной месяца тишины и покоя. Два с половиной месяца уверенности, что тебе не полезут в душу и не плюнут в нее, отталкивая тебя. Два с половиной месяца понимания, что ты можешь не раздражать того, кто рядом, несмотря ни на что. — Ши-ши-ши… Опять этот странный смех, и опять из алых бликов вышел человек, до безумия любящий этот цвет. И вновь Фран поднялся, но на этот раз молча, и направился к выходу. — А познакомить Принца с Принцессой? — рассмеялся Гений. — Или лучше сказать «с Принцессой-Лягушкой», а, Фран? — Сэмпай, у Лягушек Принцесс нет, я же просил вас читать поменьше сказок, — раздался флегматичный ответ. — Но гении ведь потому и гении, что читают только сказки, да? Иначе поняли бы правду жизни о себе… — Заткнись, Лягушка! — неуловимое движение пальцев, и Фран вновь превратился в дикобраза, но на этот раз он был уже далеко, а потому девушка не встала и не попыталась помочь ему, хотя это стоило ей, привыкшей ни на что не обращать внимания, огромных усилий… Следующим вечером она встала, как обычно, на пять минут позже Франа и направилась к выходу из парка. На безлюдной аллее ее запястье вдруг пронзила резкая боль, но она лишь спокойно обернулась и посмотрела на того, кто метнул в нее стилет, слегка поцарапавший бледную кожу. А ведь длинные неглубокие порезы болят в разы сильнее, чем небольшое, но глубокое колотое ранение… — Ши-ши-ши, а вы друг друга стоите, — рассмеялся Принц, дергая за нить и возвращая стилет в ладонь. — Оба не от мира сего. Я о тебе всё выяснил, ты и правда такая же ненормальная. А в ответ тишина. И лишь серые глаза безразлично смотрят на пшеничную челку. — Знаю, знаю, ты не ответишь, — усмехнулся Гений. — Но Принц пришел задать вопрос, и он получит ответ так или иначе. Ты напишешь его. Девушка безразлично пожала плечами, и Бэл всё же спросил то, ради чего пришел: — Зачем тебе эта тупая Лягушка? Девушка лишь посмотрела в черное небо, развернулась и пошла к воротам. Ее запястье ровно в том же месте, что и минуту назад, вновь пронзила боль, но она не остановилась. А в следующий миг сильные пальцы сжали ее руку, надавливая на кровоточащую рану и причиняя еще большую боль. — Напиши ответ, Принц не любит ждать. Парень протянул девушке листок и ручку… но она даже не остановилась. Страх смерти? Инстинкт самосохранения? Боязнь боли? У нее их не было. Но у нее было абсолютное незнание ответа на вопрос Принца. Зачем ей Фран? Да и нужен ли он ей вообще? Разве что для того, чтобы смотреть на небо… Но ведь она и одна может на него смотреть, правда же?.. Ее грубо толкнули, прижав к дереву, а в руку вложили бумагу и ручку. — Пиши ответ, — скомандовал Принц. От него исходила явная угроза, но девушка спокойно продолжала на него смотреть. Мертвецам ведь не страшна могила. Как не страшно и адское пламя, что вырывается порой на землю. — Я знаю, что ты три года назад замолчала, и никто не знает, почему. Я знаю, что ты выросла в неполной семье, всего лишь с отцом-алкоголиком. Я знаю, что два года назад он умер. Я знаю, что ты уже восемь месяцев ежедневно приходишь в этот парк смотреть на закат. Я знаю, что ты была отличницей, а теперь учишься на литературоведческом факультете. Я знаю, что тебя все ненавидят. Но я не знаю, почему ты, никогда ни на кого не обращавшая внимания, помогла Лягушке. А Принц хочет знать всё, ши-ши-ши. Ответа не последовало, и короткий взмах руки подарил порез коже на шее девушки. — Пиши… Еще порез. — Пиши… И еще. — Пиши-и-и… Боль, кровь, а на левой половине шеи один за другим возникали неглубокие, медленно, неохотно, словно лениво кровоточащие порезы. Зачем упрямиться? Зачем терпеть? Почему не дать ответ? Но что ответить, если и сам не знаешь ответ? Ведь «смотреть со мной на небо» — это не причина того, что Фран ей всё же, наверное, нужен… — Ши-ши-ши, а Принцу весело с тобой! Ты как та Лягушка: тебе плевать на боль, и это раздражает! Но с вами можно играть куда дольше — это плюс! Кровь капала на белую блузку, окрашивая ее в багрянец, но девушке было наплевать. Она просто думала, впервые за эти два с половиной месяца, а зачем же, и впрямь, ей нужен Фран? Ведь в том, что он ей нужен, сомнений уже не оставалось. Иначе она со спокойной совестью написала бы на листке: «Чтобы смотреть на небо». Ведь ложь лишь тогда непростительна, когда пытаешься обмануть собственную душу в вещах, которые ей важны… — Ты умрешь от потери крови, если так продолжится! Ладно, Принц сегодня проявит снисхождение и отпустит тебя, ведь иначе он не узнает ответ. Пока! — с этими словами парень эффектно развернулся на каблуках и поспешил к выходу из парка, а девушка медленно побрела следом, выронив из ладони никому ненужный лист бумаги.

***

Зачем люди распустили слух о том, что есть Небеса Обетованные? Зачем они развесили рекламу на каждом шагу? Существуй они, о них бы знали и без всей этой глупой мишуры. Душой бы чувствовали, что они существуют. Но ведь этого чувства нет, а это может значить лишь одно. И как бы разум не стремился доказать обратное, рыдающая душа говорит, что этих небес не существует. Да и наплевать, ведь человек не способен их достигнуть! К чему тогда мечтать о них? Ведь жизнь его — череда боли и разочарований, не более, а счастья достигнуть нереально. Потому что абсолютное и искреннее счастье появляется лишь тогда, когда на всю боль становится откровенно наплевать, она уже не волнует и не беспокоит. На нее попросту не обращаешь внимания. А это возможно лишь тогда, когда душа мертва и разорвана на сочащиеся кровью лоскуты. Вот только после этого их уже не собрать и не сшить, а значит, и счастья тоже не почувствовать, ведь это чувство, доступное лишь целой, живой душе. А кому нужно ее собирать? Кто захочет положить жизнь на то, чтобы блуждать в абсолютной тишине, не зная, сможет ли он хоть когда-нибудь услышать звук и увидеть цвет?..

***

Фран в очередной раз протянул девушке батон и краем глаза увидел, что левая сторона ее шеи полностью заклеена пластырем. А ведь прошлым вечером его сэмпай вернулся в штаб крайне довольным и всё время говорил, что земноводные — странные создания, склонные к мазохизму… Это парню не понравилось. Он примерно представлял, что произошло прошлым вечером, но должен был убедиться… Фран встал с лавочки, подошел к девушке и присел на корточки рядом с ней. Она опустила взгляд, и он всё так же молча протянул руку к ее шее. Она резко встала, не давая ему возможности отклеить пластырь, но разве можно убежать из плена спокойных, глубоких, понимающих зеленых глаз, похожих на два хризоберилла, темных, мутных, но вселяющих в душу умиротворение?.. Фран поднялся и осторожно, почти не касаясь пальцами шеи девушки, подцепил пластырь кончиком ногтя. Она вздрогнула, и в его глазах промелькнула тень удивления, но тут же исчезла. Парень отклеил пластырь, увидел ровные неглубокие порезы и убрал руку, а его компаньонка тут же вернула пластырь на место и села обратно на лавочку. Словом можно убить, а можно оживить. Слово — это пуля, которая может сразить наповал. И часто всего одно слово решает жить человеку или умереть… — Не позволю, — спокойно сказал Фран, не растягивая по своему обыкновению гласные. И она вновь вздрогнула, поднимая на него глаза. Но больше он ничего не сказал и просто сел рядом с ней на свое обычное место. Убил или оживил? А может, это слово не имело значения? Вот только скажи он «прости», и она никогда на него больше не взглянула бы. А сейчас она знала, что хочет еще раз заглянуть в эти бездонные зеленые омуты, пленительные, затягивающие, хочет вновь утонуть в них. Ведь они не были пустыми всего секунду, но секунда эта показалась ей вечностью. «Не позволю» и решимость во взгляде, которая говорила громче любых слов. Он ведь и правда не позволит больше причинить ей боль… По крайней мере, он в это верит. А большего и не нужно, потому что вера дает надежду, а надежда — силы двигаться вперед, не важно, к чему это движение приведет… Он как обычно встал первым, а через пять минут поднялась и она. И, как и прошлым вечером, ее толкнули к стволу дерева, темнеющему в ночи. Но на этот раз пугающий шипящий смех был прерван апатичными словами: — Сэмпай, а Принцам развлекаться не с Принцессами разве можно? Вы разве себя не запятнаете? Или фальшивым Принцам это не так важно? Парень с сумасшедшей ухмылкой обернулся и увидел стоящего в тени раскидистого клена Франа, безразлично на него взиравшего. «Не позволю». Но что может сделать щуплый паренек с сильным, спортивным, хоть и худым Гением, в руках которого появился десяток стилетов?.. — Считаешь свою подружку грязной? — вопросил Принц, радуясь тому, как удачно подставился раздражавший его парень с зелеными волосами, и сам шагнул в расставленную ловушку. Даже Гении порой ошибаются, если ловушки расставляет человек, понимающий саму суть лжи… — Бэл-сэмпай, но вы же сами говорили, что лягушки — существа грязные, а меня не слушали, твердя, что болото не дает нам быть чистыми. То ли у вас склероз, то ли вы решили согласиться с Лягушонком, что представители его вида чистые. — Молчи уж, земноводное! Стилеты полетели в парня, но почему-то не достигли цели, изменив траекторию и вонзившись в дерево. Принц рассмеялся, но в следующий миг замер, равно как замер и его смех. Он резко переводил взгляд справа налево, сверху вниз, хаотично и беспорядочно, словно искал что-то, но не мог найти. А Фран спокойно стоял, замерев, как мраморное изваяние, и казалось, что он даже не дышал. Ведь даже Гений не мог уловить шум его дыхания… — Чертова Лягушка! Убери немедленно! — воскликнул Бэл и метнул стилеты примерно туда, где стоял парень в странной шапке. Примерно, но не точно — ножи пролетели в паре сантиметров от щеки Франа, который даже не подумал уклониться от них. — Да уйду я, уйду! — всплеснул руками Принц. — Сегодня уйду, ши-ши-ши. Всё равно это довольно скучно, а капитан устроит скандал, если посторонних заденет. Но в штабе мы с тобой продолжим, даже если Скуало своим оревом поднимет весь квартал! С этими словами Бэл уверенно двинулся в сторону выхода из парка, всё так же ища что-то взглядом. А когда он ушел, Фран наконец «отмер» и подошел к своей компаньонке по наблюдению за гибелью дня в пожарах заката. Он посмотрел ей в глаза, но ничего не сказал, а в его взгляде промелькнул немой вопрос. «А нужно ли ей было, чтобы он это сделал?» И ответ он получил. Такой же безмолвный, но абсолютно понятный. Потому что потеплевшие на полградуса серые льдинки говорили куда лучше, чем миллион благодарностей. Парень кивнул, едва заметно, апатично, спокойно, и пошел к выходу. А ровно через пять минут, по привычке, из которых и состояла вся ее жизнь, девушка двинулась следом за ним.

***

Серое небо, серые люди, серая жизнь. Серая трава, серые мечты, серые желания. Вот только всё это разноцветное. Как так, почему? Всё просто. Ведь у серого цвета множество оттенков, и он может создать палитру, не уступающую цветной. Вот только нет в ней самых естественных оттенков — оттенков боли и скорби — черного и белого. Белый — цвет савана и погребальной хризантемы. Черный — цвет траурной ленты и катафалка, провожающего в последний путь. Они всегда рядом, они бесконечно близки друг к другу, но они диаметрально противоположны. Потому что один из них — это абсолютное отсутствие спектральных цветов, другой же включает в себя их все. И лишь если смешать их, соединить, рождается тот самый пресловутый серый цвет, скрывающий истину, обесцвечивающий ее. Так нужно ли смешивать их? Нужно ли создавать из двух таких разных, но похожих цветов, являющихся индивидуальностью, один безликий? Или стоит дать им возможность идти рядом, касаясь друг друга плечами, всегда вместе, но не сливаясь, не изменяя себе, не подстраиваясь друг под друга, не изменяя своим принципам?.. Один расцветет на могиле, почтив память, другой отвезет к этой самой могиле. Но ведь они похожи: всегда рядом со смертью, и лишь отношением к ней разнятся. Так, может, стоит дать им шанс остаться самими собой и не смешивать доставку до порога забвения и хранителя вечной памяти?..

***

«Предатель предает в первую очередь самого себя», — говорил Плутарх. Но есть ли люди, которые не просто не хотят, а не способны предать себя, свою душу? Ведь человек с мертвой, искалеченной душой способен поверить только таким людям… Вот только как понять, способен ли человек на предательство? Этого не узнать из слов: это ведомо лишь душе. А душу прячут за мишурой и блестками, солнечными очками и длинными челками, фальшью и обманом. За серым цветом. И только когда человек сам, добровольно, приоткрывает завесу, снимает с глаз серую пелену и позволяет им засиять истинным цветом, даря его тебе, ты можешь увидеть его душу и понять ее. Только так и никак иначе. Вот только чтобы эту пелену с глаз сорвать, нужно захотеть поверить человеку и мечтать лишь о том, чтобы он поступил так же. Не ведая, что же творится у него в душе и рискуя получить ранение в собственную душу. И для этого нужна огромная храбрость, которая не многим по плечу, особенно если душа давно лежит в руинах, которые постоянно топчут грязными сапогами, и ты давно разучился мечтать… Черноволосая девушка, на миг увидевшая душу парня в странной шапке и открывшая ему свою, не ждала его больше. Она знала: он придет. Потому что он не способен предать самого себя, а значит, и ее не предаст. И на этот закат они будут смотреть вместе. И голуби будут есть крошки от двух батонов. И никто больше не сядет на их лавочку кроме них самих в этот час, принадлежащий только им двоим. А большего ведь им и не нужно, потому что желать большего — значит желать достичь недостижимого, а они не умеют мечтать. Они могут лишь летать во снах… Фран сидел рядом с ней и, глядя в алеющее небо, впервые за долгое время прислушивался к звуку, раздававшемуся так близко, но одновременно с тем так далеко. Звуку мерному и ровному, успокаивающему, дарящему умиротворение измученной в железной деве жизни, на дыбе судьбы душе. Тук-тук… Едва различимый в вечерний тишине звук спокойно и уверенно бьющегося сердца. Тук-тук. Звук, дарующий осознание того, что рядом есть кто-то. Кто-то живой, кто-то, кто не оттолкнет. Тук-тук. Звук, рождающий слабую и робкую веру в то, что есть смысл двигаться вперед, к чему бы ни привела дорога… — Ши-ши-ши… Снова этот смех, такой неуместный в этой тишине, нарушаемой лишь едва различимым биением двух сердец. — Сэмпай, что вы тут забыли? — протянул Фран, поднимаясь. — Сегодня ведь работы не предвидится, так сказал патлатый капитан. Или вы знаете о планах больше капитана? Откуда? А он знает, что вы узнаете всё из левых источников? — Я пришел не по работе, — усмехнулся Гений. — Я пришел вернуть должок и получить ответ! — А на какой вопрос? Вы же гений, вы хотите знать всё. Или это сейчас не важно, и какой-то вопрос захватил вас так, что вы забыли о своей гениальности, Бэл-сэмпай? — Нет, Принца такая чушь не захватит! Я просто хочу отплатить тебе за вчерашнее. Короткое движение кисти, и в девушку летят пять стилетов. Пара мгновений — как сон. Как кошмар. Небеса алеют закатом, а на светлой ткани проступают багряные пятна. Пять пятен, ведь стилеты Гения всегда находят свою цель. Если, конечно, не вмешается тот, кто способен Гению противостоять. А он вмешался, потому пятна эти выступили не на первоначальной мишени, а на его черной куртке с бежевыми вставками. — Сэмпай, вы испортили мне куртку, — протянул Фран, грудь которого пронзили ножи. — Маммон вас на кол посадит за то, что ему придется тратиться на новую. — Отстираешь, — усмехнулся Гений. — Принц получил ответ, игра ему больше не интересна! Живи в своем болоте с такой же, как ты, глупая Лягушка… И радуйся. По-настоящему. Он развернулся на каблуках и, смеясь безумным шипящим смехом, поспешил к выходу из парка. Фран сел на лавочку, а девушка осторожно коснулась пальцами одного из стилетов. Молча посмотрев в глаза парня и спросив взглядом, можно ли убрать их, она получила такой же молчаливый ответ и осторожно вытащила ножи. В глазах ее читалась боль: он помог ей. Вновь. Он защитил ее. Он сдержал обещание. Но какой ценой? Стоило ли это обещание того, чтобы страдать самому? Для него — стоило. И для нее тоже, потому что сама она поступила бы точно так же. И, как и он, сделала бы она это лишь для одного человека во всем мире. Для того, кто научился понимать ее душу без слов, которые и не нужны. Фран смотрел в ее глаза, словно говоря: «Прощена, прощена, прощена», — и девушка наконец слабо кивнула, вновь переводя взгляд на небо. И тут порыв ветра принес к лавочке лепестки сакуры. Конец июля. Откуда в итальянском парке, на аллее кленов, эти дивные розовые лепестки?.. Девушка протянула ладонь, нисколько не волнуясь о том, что ее компаньон увидит это, и на тонкие пальцы с неровными ногтями лег большой красивый лепесток, нежно холодивший бледную кожу. Внезапно другой ее ладони коснулось что-то не менее холодное, но в сотню раз более нежное и в тысячу — более робкое. Она повернула голову и удивленно посмотрела на Франа, нерешительно накрывшего ее ладонь своей. Он не смотрел на нее — он смотрел на цветущую прямо перед ними сакуру и вдруг спросил: — Примешь? Молчание. Тишина. И впервые она его испугала, но парень не обернулся. А затем краем глаза увидел легкий, едва заметный кивок, и пальцы ее робко и осторожно сжали его собственные. Он спокойно посмотрел ей в глаза, и лепесток на ее ладони вдруг взорвался сотней искр, превращаясь в крупный цветок сакуры. — Не потеряй. Голос не такой как всегда — неуверенный, немного испуганный. Ведь изорванная в клочья душа осмелилась поверить и боится ошибиться… Она покачала головой и едва различимо улыбнулась краешками губ. Фран кивнул и уже увереннее сжал тонкие теплые пальцы. Тишина окутывала их, вновь став родной, а закат, который они оба ненавидели и на который смотрели лишь для того, чтобы душа вновь испытала хоть какую-то эмоцию, стал им вдруг абсолютно неинтересен. Ведь мертвые души чувствуют лишь боль и иногда способны испытывать ненависть, светлые же чувства для них — табу, абсолютное и беспрекословное. И лишь когда это чувство настолько сильно, что заставляет душу улыбнуться, сшивая лоскуты и превращая ее в единое целое, она оживает. И тогда это чувство затопляет ее, даруя возможность вновь испытывать все эмоции, всю гамму чувств от черного до белого, сквозь все оттенки немыслимых цветов, среди которых нет лишь одного, самого лживого. Серого. Потому что ожившая душа на ложь не способна так же, как и мертвая… Зеленые глаза неотрывно смотрели в серые и улыбались им, в то время как тонкие губы были плотно сжаты. Серые же глаза преданно смотрели в зеленые и отвечали на улыбку, прося разрешения не забывать это чувство. И они его получали. — Вроой! Мусор! — крик пепельного блондина заставил Франа поспешно отдернуть руку и отвести взгляд от глаз девушки, которая сжала в кулаке цветок сакуры, исчезнувшей так же неожиданно, как и появилась. — Где эта королевская особа?! Что вы вечно в этот долбаный парк уходите? То ты, теперь и этот гениальный идиот! Да еще и телефоны оба отключили! — Сэмпай, если фальшивый Принц это услышит, он захочет превратить вас в кактус! — протянул Фран, а его сэмпай подлетел к лавочке и возмущенно высказал всё, что думает о кактусах, Принце, Лягушках, этом парке и том, что ему, капитану Варии, приходится искать ленивых бездельников, которые непонятно за что получают свои кровные. — Сэмпай, а вы сейчас напоминаете Маммона. Неужто я разучился распознавать обман, и вы ненастоящий? — Да иди ты, мусор! — рявкнул капитан. — Где этот «Гений», чтоб его?! — Не знаю, я не сталкер, за людьми следить. Мне неинтересно, как Принц-Дегенерат проводит вечера, я не знаю ни о ком и ничего. — Эти твои подколки тебя когда-нибудь в могилу сведут, отброс! — фыркнул мечник и поспешил к выходу из парка. Закат догорел, но Фран уходить не спешил. Он дождался, пока девушка встанет и посмотрит на свою ладонь, всё еще сжимавшую цветок сакуры. — Это иллюзия, — безразличные слова, но в глазах его стояла тоска. — Он ненастоящий, как и я. Она склонила голову, а затем улыбнулась, посмотрела на цветок, на парня, осторожно взяла его за руку и, едва заметно покачав головой, словно сказала: «Ты не фальшивка». А большего ему было и не нужно… Он просто потянул ее к выходу из парка, сказав лишь: — Но я могу создать любую иллюзию. Темные улицы, пустынные закоулки. Черный асфальт и бесконечное темное небо, усыпанное мириадами звезд. Теплая бледная ладонь, которую сжимала еще более бледная, но ледяная, и едва слышный шорох шагов, нарушающий абсолютную тишину летней ночи. Три месяца подошли к концу, и ровно в день празднования Дня Города, спустя двенадцать недель после первой встречи, парень с шапкой-лягушкой на голове и девушка с длинными черными волосами впервые вместе покинули парк, вынося свою тишину во внешний шумный мир. Но ведь когда двое рядом, когда черный цвет касается белого и не хочет подстраиваться под него, всё остальное не важно — ни серый цвет, ни шум, ни боль. Потому что их души живут, улыбаются и ощущают весь спектр чувств, главное из которых — недоступное им прежде счастье… Подойдя к пятиэтажному зданию с обшарпанными серыми стенами, парень остановился, но девушка робко потянула его за руку, и он направился следом за ней. Неохотно, с опаской, ведь ему не хотелось оставаться с ней наедине в пустой квартире, а что она жила одна он знал наверняка: не только Гений мог собрать информацию на кого угодно… Поднявшись на последний этаж, девушка достала из кармана брюк ключ и отперла исцарапанную старую дверь. Фран вошел в ее квартиру первым, отпустив ее ладонь, и неуверенно замер на пороге. Ему отчаянно хотелось покинуть это место. Потому что он боялся. Боялся сделать что-то не так, ранить ее чувства, а ведь раньше ему на всех было наплевать, и на себя в первую очередь. Но девушка потянула его за руку в маленькую уютную светлую кухню и, оставив рядом с небольшим белым столиком, ушла в комнату. Вернулась она с аптечкой и кивнула парню на стул. — Не надо, — апатично сказал он. — Это ни к чему, я обработаю сам, когда… Но она лишь покачала головой и снова кивнула на стул. Фран вздохнул и сел, не спеша снимать куртку. Она выжидательно на него посмотрела, поставив на стол блюдце, в которое лег иллюзорный цветок. Фран не пошевелился. Тогда она дрожащими пальцами начала расстегивать пуговицы на залитой кровью куртке, но он перехватил ее руки. — Не надо. На молчаливый вопрос «почему?» парень не ответил, отведя взгляд впервые за время их знакомства. Ее грудь кольнуло неприятное чувство, давно забытое и ненужное. Обида. Она повернула его лицо за подбородок и посмотрела ему прямо в глаза. Отвести взгляд? Или ответить? Сказать правду? Или солгать? Сделать счастье иллюзией, поддавшись страху, о котором забыл много лет назад? Или дать надежду на несбыточное? Но ведь есть и третий вариант… «Задай вопрос!» — просил Король-Рыбак сэра Персиваля. Ведь от него зависело, спадет проклятье или нет… — Я могу создать любую иллюзию, — тихо сказал Фран. — Какую ты хочешь? Вопрос задан. И ответ он должен услышать. Если вопрос был правильным, проклятие спадет. Если же нет, останется навечно. И тогда чашу священного Грааля ее души уже не наполнить ни кровью, ни слезами, ни мечтами. Она потускнеет и потеряет свою магию. Девушка нахмурилась, молча вглядываясь в зеленые омуты, и наконец тихо, хрипло, три года не видевшим свет голосом прошептала: — Мне не нужны иллюзии. Осколки зеркал, создававших проклятие, рухнули. Молчание обрело голос. Ответ заполнил Священный Грааль. Не верой. Не надеждой. И даже не счастьем. Цветом. Впервые за долгие годы губы иллюзиониста дрогнули, и на них появилась по-детски робкая, наивная улыбка. Ведь душа его была изорвана еще в детстве, и с тех пор он так и не вырос. Не сумел повзрослеть. Остался ребенком, который уже не верил в сказки. Вернее, он вырос. А вот мертвая душа — нет. И сейчас она была такой же чистой и светлой как тогда, когда эти странные люди с ножами, мечами и иллюзиями пришли в его жизнь. В жизнь мальчика, верившего в Фей, бесов и магию водопадов. Он распахнул свою душу настежь, даря девушке весь ее цвет, и прошептал: — Ты мои Небеса… — Обетованные, — закончила она за него, отвечая ему тем же. Черный цвет души человека, спокойно отправляющего других к последней черте иллюзиями, коснулся белого цвета души девушки, которая до конца боролась за жизнь предававшего ее отца-алкоголика, заставлявшего работать на трех работах. Пальцы Франа коснулись ее щеки, и он тихо попросил: — Сними с меня это. Она поняла. Ведь он не лягушка, не земноводное, он лишь притворяется таковым, чтобы никто не понял, кто он в душе… Осторожно сняв с парня тяжелую шапку и поставив ее на стол, девушка с удивлением обнаружила, что пряди зеленых волос пострижены еще более неровно, чем она предполагала, словно их попросту безразлично срезали ножом. — А, это я себя стригу стилетами Принца, — флегматично заявил парень, поймав ее удивленный взгляд. — Не люблю, когда ко мне прикасаются посторонние. Она поджала губы, но он лишь кивнул. Ведь она не «посторонний». Она к нему прикасаться может. — Тогда… раны… — прошептала девушка. Говорить громко она всё еще не могла: связки, забывшие, что такое речь, отказывались слушаться. Фран покачал головой и апатично ответил: — Нет, не стоит. — Почему? Этот вопрос поставил его в тупик. Впервые в жизни он не знал, что ответить. Он, мастер провокаций и словесных баталий. — Ну-у… — это всё, на что его хватило, а взгляд зеленых глаз снова устремился к полу. И вновь ей это не понравилось, и она повернула его лицо к своему. — Почему? — повторила она свой вопрос, наивно глядя ему в глаза. В голове парня всё смешалось. Мысли, чувства, желания… Он мечтал сейчас лишь об одном — хоть на миг коснуться губами ее тонких искусанных губ. — Фран?.. — девушка ловила его взгляд, но не понимала. Она никогда не видела таких взглядов, обращенных на нее, немую серую мышку. Он был слишком обжигающим, слишком порывистым, слишком… живым. Имя, которое француз, давно уже живший в Италии, терпеть не мог, впервые не резануло слух: оно было таким родным, таким необходимым и впервые сказано было так нежно и без издевки… — Селия… — прошептал парень ее имя впервые в жизни. «Небеса». Имя, которое идеально подходит для девушки, ставшей его Небесами Обетованными… Она вздрогнула от звука собственного имени, но Фран вдруг притянул ее к себе, сползая на пол, и осторожно обнял. Невесомые прикосновения его рук к ее спине, легкие, как взмахи крыльев бабочки. Сбивчивое сердцебиение, звучащее в унисон с ее собственным. И дыхание, горячее, порывистое, живое, сливающееся с ее дыханием, становящееся с ним единым целым, но не меняющее цвет. Черно-белое, но не серое. Только так, и никак иначе. Потому что они не будут подстраиваться друг под друга, даже если станут одним целым. Ведь они противоположны, но одинаковы, и в этом заключается их тайна, дарующая возможность говорить без слов. Его губы были так близко от ее, но он не решался сделать то, о чем мечтал, ведь говоря странному парню по имени Луссурия, что идет к очередной девице, он шел гулять по городу, а четыре месяца назад забрел в тот самый парк. А ровно через месяц у него исчезло какое-либо желание вообще говорить о том, что он пошел к женщине, потому что он встретил человека, который его принял. Как простого компаньона в ненависти к умирающему солнцу, надевавшему на небо неоновую вывеску, но этого было достаточно. Потому что его никто и никогда не принимал… — Фран… — ее пальцы легли на его щеку, и все сомнения исчезли. Ведь если его приняли как человека без эмоций, как самую настоящую моровую язву, как иллюзиониста, способного создать что угодно, ему простят то, что его губы не умеют целовать, ведь правда?.. Тонкие губы, слегка дрожа, коснулись искусанных и запечатлели на них робкий поцелуй. Нежное прикосновение, которое было столь невесомо, столь осторожно, столь безумно-упоительно, что ее пальцы судорожно сжали его рукав на плече, заставляя его зарыться руками в ее шелковистые волосы и повторить это прикосновение. Только чуть более настойчиво, чуть более значимо, чуть более живо. И она ответила. Неумело, неуверенно, но не менее нежно и испугано. — Теперь поняла? — пробормотал Фран, глядя в серые омуты ее глаз, и Селия неуверенно кивнула, но всё же прошептала: — И всё равно. Я должна обработать раны. Не спорь. Тебе больно, я знаю. Конечно, знает. Ведь она понимает его. И смысла отводить взгляд больше нет, как нет смысла отказываться принять помощь. Фран тяжело вздохнул и, поднявшись с колен, снял куртку и черную рубашку, а затем сел на стул, впервые позволив кому-то кроме медика увидеть безумно худое тело с выпирающими ребрами, абсолютно неспортивное, с бледной кожей, тонкой, шелковистой, почти прозрачной, испещренной сетью голубых сосудов и покрытой сотнями небольших шрамов. Не только от стилетов. От трезубца тоже. Ведь какая разница учителю, почему язвит и говорит гадости его ученик? Его надо наказать, пусть даже и уколов трезубцем. Всё равно ведь мальчишка не чувствовал боли… Вот только это была очередная ложь маленького иллюзиониста. Он чувствовал боль. Но скрыть правду сложнее, чем обмануть, а он этим искусством овладел в совершенстве. И вот сейчас на залитой запекшейся кровью груди красовались сотни отметин, бо́льшая часть которых была нанесена не врагами — «друзьями», рядом с которыми враги становятся смешной пародией на зло. А уйти от них не было никакой возможности, да и желания тоже. Вот только Фран мазохистом, как думали многие, не был, и боль ему не нравилась. Ему просто было всё равно. Потому что к боли он привык, а менять что-то, стремиться к чему-то не умел и не хотел, ведь когда нет цели и веры, что чего-то достигнешь, и жить не имеешь ни малейшего желания. Да и причин тоже. Ее пальцы осторожно коснулись одного из шрамов прямо напротив сердца, а губы плотно сжались. В глазах пылала ярость и ненависть. Шрам был не похож на ранения, нанесенные стилетом, — это был шрам от пика трезубца, чуть не убивший иллюзиониста несколько месяцев назад… Именно потому он и не пришел тогда в парк. Просто не мог подняться с кровати и сверлил взглядом потолок своей комнаты, размышляя, дождется его брюнетка с пустыми, как у него самого, глазами или же нет… Селия с трудом оторвала взгляд от уродливого напоминания о «друзьях» Франа, которые любили превращать его в мишень, быстро налила в миску теплой воды, принесла полотенце и начала осторожно смывать с груди парня кровь. Он с безразличным выражением лица наблюдал за ней, ловя каждое прикосновение теплых пальцев, а тишина заполняла кухню, в которой не было часов. Селия не любила звуки. Они заставляли возвращаться в действительность из мира холода и мраморного сна, который дарил иллюзию покоя. Но иллюзии ей больше не нужны: ей жизненно необходим лишь один-единственный иллюзионист… Смыв запекшуюся кровь, девушка обколола раны обезболивающим и осторожными уверенными движениями зашила их. Она ведь часто накладывала швы на раны отца-алкоголика, возвращавшегося после попойки еле живым, с ножом в боку… Фран впервые в жизни позволил наложить шов кому-то другому, если ранение не было настолько серьезным, что приковывало его к больничной койке: он с детства делал это сам, и, что его немало удивило, отчего-то не хотел больше брать иглу в руки. Ведь у него теперь есть та, кто сделает шов ровным и аккуратным, а сам процесс куда менее болезненным… Наложив повязку, Селия принесла парню старую рубашку отца, в которой он практически «утонул», и отправилась стирать его собственную, а когда вернулась, застала Франа спящим, положив голову на руки, покоящиеся на столе. Она принесла старое потрепанное одеяло, укрыла им иллюзиониста и села напротив. «Тик-так», — говорили ее внутренние часы. «Тук-тук», — отвечало ее, теперь уже живое, сердце. Ночь заставляла веки тяжелеть, а мрак за окном насылал сновидения. Отдавшись на волю Гипноса, девушка погрузилась в его мир, мир сновидений, где она снова будет летать. Но уже не одна, и среди ярких цветов, а не в сером безмолвии…

***

Небеса Обетованные, есть ли вы? Возможно ли вас достигнуть? Как понять, что это всё же вы, а не очередная иллюзия? Нужно просто поверить. Нет, не Небесам. И не тому, чье имя они носят. И даже не самому себе: ты можешь ошибиться. Поверить нужно цвету, который просыпается в твоей душе, когда Небеса распахивают свою душу настежь, впуская в нее только тебя, тебя одного из всего мира, и показывают тебе свой цвет. И цвет этот не красный, как закат, как кровь. Не белый, как поминальная хризантема. Не черный, как катафалк, провожающий навеки в холод. Этот цвет — сияюще-синий. Пронзительный цвет небес, по которым не плывут облака. Цвет небес, которые не заплачут дождем. Цвет небес, которые улыбаются тебе широко, тепло и открыто. Поверь этому прекрасному цвету, даже если цвет глаз того, в ком расцвела эта бездонная синева, совсем иной. Ведь цвет души — это не цвет глаз, будь тот коричневым, серым, зеленым или даже голубым. То лишь радужка, лишь оболочка, лишь неоновая вывеска, подманивающая наивных покупателей, за которой прячется серость безразличия, таящая в себе черноту боли и ненависти. И лишь пройдя все три двери, вскрыв все три замка, преодолев все три стены, ты увидишь настоящее Небо, его истинный цвет и бесконечно-добрую, счастливую улыбку. Ты умеешь улыбаться, Фран. Научился. А я поверила бесконечной синеве, которую ты мне подарил. И теперь уже не важно, что я не достигну неба, оставшись на земле. Важно лишь, что Небеса Обетованные смогли вернуть голос девушке, поклявшейся смертью своей души никогда не говорить. Ведь если смерти нет, то и клятвы тоже. Потому что обет звучал: «И покуда моя душа мертва, ни звука не проронят эти губы». Почему? Потому что меня убили, как и тебя, Фран. Убили те, кому я доверяла. Но какой смысл вспоминать черное прошлое, когда впереди — сияюще синее будущее на Небесах Обетованных, дарующее абсолютный покой, полный тепла, а не могильного холода?..

***

Первые лучи рассвета коснулись щеки Селии вместе с нежными пальцами юного иллюзиониста. Фран сидел рядом с ней на корточках и задумчиво выводил на бледной коже собственный вензель. Она сонно моргнула и удивленно воззрилась на парня, а затем вспомнила события прошлого вечера и тепло улыбнулась ему. — Я должен идти, — апатично сказал парень и поднялся. На нем была его собственная черная рубашка и незастегнутая, застиранная ею еще ночью куртка. Селия кивнула, и парень взял с блюдца цветок сакуры. Они прошли к входной двери, он обернулся и протянул цветок ей, но она лишь покачала головой. К чему нужны иллюзии, если рядом тот, кто создает их?.. Ее пальцы коснулись его щеки, объясняя ему эту простую истину, а он кивнул, и цветок взорвался мириадами светлячков, растаявших в воздухе. — Скажи, а есть ли что-то, что ты и впрямь хотела бы увидеть? — вдруг спросил парень, зная ответ. — Полет наяву, — кивнула Селия. Фран взял ее за руку, и в следующий миг квартира исчезла. Вокруг было лишь бескрайнее синее небо, безоблачное и глубокое, сияющее и манящее. Легкий ветер играл их волосами, а тело парило в невесомости, даруя полет и незабываемое счастье. Где-то внизу плыли те самые, отсутствующие вокруг облака, скрывая от взора грешную землю. Селия обняла Франа и прошептала, цитируя Плутарха: — «Хотя мальчишки побивают лягушек камнями ради забавы, но лягушки умирают по-настоящему». Фран, не позволяй никому больше себя убить. — Не позволю, — кивнул иллюзионист, прижимая девушку к себе. — Это можешь сделать только ты. Апатия в голосе, апатия на лице, но безумная нежность во взгляде. И не нужны эмоции в жестах, когда они живут в душе… — Я не убью тебя… — Я верю. Он невесомо коснулся губами ее губ, зарываясь пальцами в черные мягкие пряди, а она отвечала на поцелуй, нежно касаясь ладонями его спины. Секунды или часы? На Небесах Обетованных время замирает… — Я приду вечером, — прошептал он ей в губы. — Я буду ждать. Ведь их парк — это неотъемлемая часть их жизни, но теперь они будут смотреть не на мишуру заката, а в душу друг друга. Фран молчал, не зная, как сказать то, что хотел, не зная, как сможет уйти, если скажет, но она опередила его. — Люблю, — прошептали искусанные губы и едва ощутимо коснулись его век. Иллюзионист прижал девушку к себе и выдохнул ей на ухо: — Я тоже… люблю. Нежные объятия, мимолетный поцелуй. И иллюзия исчезает, потому что сил концентрироваться на ней у иллюзиониста уже нет, как и сил сделать шаг за порог. Но ведь он сильный. Он пережил многое. Слишком многое. И потому он сумеет оторваться и сделать этот самый шаг, чтобы вечером прийти в парк и подарить единственной девушке, способной заставить его душу улыбаться, букет настоящих, а не иллюзорных незабудок, что на японском языке цветов означает «истинная любовь». — Фран, помни, твое имя значит «свободный», — прошепчет она ему прямо в губы, а он кивнет и ответит: — И только Небеса Обетованные имеют над этой свободой власть. А большего им и не нужно. Потому что страсть и вожделение — не для тех, кто ценит тишину и покой. И когда он вновь проводит ее до дома, то ляжет спать вместе с ней, в ее постель, но лишь нежно обнимет ее и поцелует черные локоны, проваливаясь в бесконечность сна. Потому что, несмотря на его страх перед тем, как она уговорила его снять рубашку, ее прикосновения не вызвали в нем неудержимой страсти, о которой так часто говорил Луссурия. Это был лишь теплый, спокойный огонек камина, у которого греешься прохладными дождливыми вечерами, потягивая горячий шоколад из пузатой чашки и обнимая ту, кто читает тебе вслух томик сонетов Шекспира. Ведь душе, только что воскресшей из небытия, яркие эмоции ни к чему. Они спокойны и сдержаны, но куда более живы, чем порывы и всплески душ тех, кто никогда не умирал. А еще они способны на самое главное — на понимание. И потому, засыпая, Фран подумает лишь о том, что хочет провести с этой девушкой вечность, а Селия улыбнется мысли о том, что Фран всегда держит слово, а потому ран от рук «друзей» на его теле никогда больше не появится. Ведь он сильнее Гения и мечника, вот только никогда этого не показывал… Да и зачем? Ведь поистине сильный человек свою силу на каждом углу не демонстрирует, а применяет ее лишь для защиты тех, кто ему дорог. Это и есть настоящая сила — умение сдержать себя и не навредить, когда есть возможность подчинять и причинять боль. «Не навреди», — гласит заповедь врача. А чем воин, защищающий близких, отличается от врача? Тем, что «не навредить» он должен лишь тем, кто не идет войной на его родных. И потому Фран не защищал себя: свою душу, а тем более свое тело он чем-то важным и ценным не считал и принимал стилеты от «друзей» как должное. Но обещание есть обещание, а он человек слова, хоть и иллюзионист. А потому шрамов на его коже больше не прибавится. И когда она снимет швы, он лишь скажет, что сдержит слово, а она улыбнется и ответит, что Небеса Обетованные по-другому и не могут. Ведь они не умеют лгать, а потому их глубокому синему цвету можно верить. Всегда…