Maryland in murder

Maryland in murder 1999 — Вы уверены, что хотите этого, мисс? — Я всегда знаю, что делаю. Это звучит грубо, но Гермионе все равно. Парикмахерша молода, вульгарно накрашена и одета, от нее пахнет сигаретами. Когда она наклоняется, то пахнет еще и желудком. Гермиона морщится: ей хочется поскорее покончить с этим, встать и уйти. — У вас вьющиеся волосы и большой затылок. Боб не подойдет. — Но вы же можете что-то предложить? — Я предлагаю вам не стричься так коротко. Вид будет неряшливый. — Это уже мое дело. Парикмахерша вздыхает. Ее собственная шевелюра идет вразрез с профессией: мышиный хвостик, чуть отросшие темные корни, секущиеся концы. Салон дешевый, новых клиентов здесь почти не бывает. И вдруг эта. — Хорошо, я постригу вас под мальчика. Как тут, — она тычет ногтем в прошлогодний „Hair”. — Прекрасно. — Потом не обижайтесь. Это ваше решение. Девица сжимает губы. Парикмахерша снова вздыхает. Всем известно, что минималистические стрижки — какое длинное слово для почти бритой головы! — подходят только ультра-женственным девушкам. Большой нос и рот, маленькие глаза, тяжелая челюсть противопоказаны. Но нет, все хотят быть похожи на Викторию Бекхэм. — Я потихоньку, вдруг передумаете. — Не передумаю. Делайте, как вам удобно. На самом деле Гермиона не знает, зачем ей все это, и почему она не пошла в магический салон. Насчет второго она себе врет: Гермиона знает, что она боится, что ее узнают, а этого ей не хочется. Поэтому она едет в пригород и находит обшарпанное, но спокойное место, где можно избавиться от волос. — Мисс? — Что? — Я спросила — может, попробуете солярий? У нас новые лампы. — Нет, спасибо. Если бы она могла, то изменила бы черты лица, фигуру, рост и вес, только бы ее перестали узнавать на улицах. Это невыносимо — мир как будто с ума сошел. Она не для того его спасала, чтобы теперь всю жизнь прятаться от Скитер. Но меняться нельзя. Так, сиюминутные глупости. Рону и Гарри еще хуже, но они-то держатся. Что они скажут, если увидят ее с новым лицом? Вот если бы можно было навести чары на всех, чье внимание неприятно… тогда ее будут замечать от силы человек тридцать. Гермиона смотрит в зеркало. На девушку в клеенчатой накидке падают пряди волос, голова становится маленькой и легкой. Если она проколет уши, серьги будет видно — тоже одна из причин для перемен. — Еще короче? Гермиона колеблется. Ей нравится и так, но отступать некрасиво. Она кивает, встряхивая куцыми локонами. — Намажьте гелем и уложите. Вам пойдет, — врет парикмахерша. — Спасибо. — Пожалуйста. Вам подарок от салона, — парикмахерша протягивает тюбик геля. — Всего хорошего. На улице сразу чувствуется свежесть. Гермиона натягивает шапку, привычно проводит от висков к ушам, но волос уже нет. Вот и славно, только немного дует. Ну ничего, после стирки шапка сядет. Гермиона плотнее обматывает шею шарфом, сворачивает в переулок и дезаппарирует. *** 1998 Иногда ей казалось — то есть, она хотела верить, — что худшее уже позади. Объективно так и было, но почему-то не хватало ощущения счастья. После всеобщей магической эйфории, всеобщей скорби по погибшим, всеобщих изменений к лучшему не осталось маленькой дозы маленькой радости только для нее. Даже Рон не смог, хотя очень старался. Она не понимала, что такое с Рональдом Уизли. Он кидался от нее к почтовому ящику и обратно — эдакий рыжий вихрь. Он кружил ее по комнате, смеялся, а в руках у него были конверты. Молли и Артур гордились сыновьями, но Рональду доставалось больше других. Он не захотел заканчивать Хогвартс, хотя директор МакГонагалл прислала два настойчивых письма. — Да в чем дело, Гермиона? — И правда, что такого, дорогая? Вы же лучшие волшебники в Британии! — Ты не прав, Рон, и вы тоже, миссис Уизли. И мы не лучшие. Мы не знаем всего, что полагается по школьной программе… — К мантикорам программу! — Табурет под Рональдом чуть не перевернулся — наверное, тоже от радости. — Мы с Гарри станем аврорами и без твоих нумерологий и высших зелий! — Прекрасно! Когда вам попадется преступление, связанное со сложными ядами, пеняйте на себя! — Но ты же будешь с нами, так что не о чем… — он умолк на минуту. — Гермиона, ты же… Ты же нас не бросишь? — Я доучусь и сдам ЖАБА вместе с Джинни. Вам бы тоже следовало... но поступайте как хотите. Она не особо надеялась на поддержку со стороны мистера и миссис Уизли, но все же была огорчена, когда Артур резюмировал семейное мнение кратким: «Трудно в ученье — легко в бою». Правда, под этим он имел в виду, что прошедшим бой учиться не обязательно, и Уизли поддержали отца возгласами ликования. Гермионе оставалось только смириться: домой она аппарировала в смешанных чувствах и той ночью долго не могла уснуть. Очевидно, Рональд вскоре сообразил, что где-то дал маху, потому что через несколько дней к Грейнджерам пожаловала сова с корявым приглашением на ужин. Гермиона немного удивилась, что ее зовут не в Нору, а в хороший маггловский ресторан, но не придала этому большого значения. Рон, одетый в костюм и смущенный донельзя, ждал ее за столиком в изящно отгороженной части зала. Он встал, когда подошла Гермиона, и пробормотал: «Шикарно выглядишь», что предвещало нечто особенное. — Я тут подумал… Гермиона, раз война закончилась… Ну, теперь все будет по-прежнему, да? — Что ты имеешь в виду? Так, как раньше, никогда не будет, ты сам знаешь. — Нет, я о том, что люди… — Рон совсем побагровел. — Люди перестанут бояться и заживут как всегда. Ну, будут работать, отдыхать, воспитывать детей… — он запнулся и сосредоточился на отбивной. — Да, наверное, жизнь пойдет своим чередом. Столько всего нужно восстановить, исправить — нам всем предстоит нешуточная… — Яхофуфтобойфрефаффа. — Что? Рон, прости, что ты сказал? — Я хочу… хотел бы с тобой встречаться. Ну, как Гарри с Джинни и Невилл с Ханной, как все парни со своими девушками. Ходить в кино, на квиддич, устаивать пик… — Рон глотнул воды, — пикники. Гермиона, ты согласна? — Э-э… ну да, конечно, Рон. Мне очень приятно! — Здорово. А то я, честное слово, думал, что ты меня поцеловала просто так, в пылу сражения, — он широко улыбнулся и отправил в рот картофелину. — Ой, чуть не забыл — вот, это тебе. Они же тебе нравятся, да? В коробочке оказался флакон духов — точно такие Рон дарил в прошлый (он же первый) раз. С тем флаконом у Гермионы было связано много переживаний и несколько приключений, но, в общем, духи были неплохие. После ужина Рональд проводил ее до безопасного переулка и поцеловал на прощание — немного неумело, но страстно. — Увидимся в субботу? — прошептал он ей в волосы. — Да, Рон. Спасибо, вечер был… м-м-м, чудесный! Наверное, она впервые аппарировала куда-то с улыбкой. *** 1999 Частная практика Грейнджер находится в милом новом офисе — таком же новом, как возвращенная отдохнувшая память супругов Грейнджер. Гермиона поднимается на второй этаж, здоровается с девушкой в регистратуре, заглядывает в кабинет к отцу. — Папа, привет! — Детка! Отлично выглядишь. Только не напугай маму, хорошо? Мама давится кофе. — У тебя такой взрослый вид. Тебе подойдут серьги, милая. В бабушкиной шкатулке должны быть… — Нет, помнишь — Рон подарил мне сережки. Думаю, ему будет приятно их увидеть, — Гермиона вытаскивает из сумки коробочку. — Конечно. Хочешь проколоть здесь? Зайди к Стейси, мы уже пообедали. В конце светлого коридора Гермиона останавливается перед зеркалом. Там не она, а кто-то другой. Коробочка в руке как будто тяжелеет, но Гермиона смело стучит в дверь. — Какие красивые! Мне кажется, или камни вправду меняют цвет? — Стейси поправляет лупу. — Такое бывает? — Ну, в зависимости от освещения… Очень красиво. Подарок бойфренда? Гермиона кивает, Стейси лукаво подмигивает и указывает на кресло. Гермионе хочется быть красивой, только она привыкла думать, что красота — не главное. Даже когда Виктор Крам обслюнявил ей рот, она убедила себя — это потому, что она умная. Душа, интеллект светятся и в ненакрашенных глазах. Светятся и привлекают. Лаванда Браун может сколько угодно рваться из лифчика: в конце концов Рон все равно выбрал не ее. Она смотрит в зеркало, на серебряные сердечки с камешками-хамелеонами, и гордится собой. — Сегодня свидание? — не унимается Стейси. — Нет, завтра, наверное. — Но день влюбленных сегодня! — У Рональда дежурство. Он работает в полиции… почти. У него очень много дел. — Ради такой красотки можно оставить любое дело! Гермиона смеется, от гордости на душе разливается тепло. *** 1998 Конечно, не все шло гладко. В отличие от первого, и второго, и многих последующих поцелуев с Роном, их первый раз Гермионе совсем не понравился. Рон явно придавал этому слишком много значения, поэтому торопился и торопил. Нет, он ее не заставлял, просто все получилось как-то по-дурацки. Они вернулись с очередного пикника и целовались на диване в Норе. Как-то получилось, что Рональд уложил ее и оказался сверху — он так краснел и так пыхтел, что Гермиона испугалась, не стало ли ему дурно. Но потом Рон принялся шарить у нее на груди, расстегивать, залезать и щекотать, и хотя пыхтел он пуще прежнего, кажется, все было в порядке. — Ты… ты мне позволишь? — не дожидаясь ответа, он улегся на нее и продолжал беспорядочно целовать. Гермиона растерялась: чувство было новое и очень странное, она не могла понять, нравится ей или нет. Дыхание в шею и в ухо — щекотно и смешно. Руки Рона вокруг талии, сильные, с чуть шершавыми ладонями — приятно. Когда он справился с лифчиком и лизнул сосок, Гермиона даже застонала. Но вот то, что он сунул ее руку себе в трусы и вдруг весь задрожал, и замычал, и почти закатил глаза — это и все, что было потом, Гермиона предпочитала не вспоминать. Даже после душа в Норе и еще одного дома ей казалось, что она с головы до пят пахнет Рональдом Уизли. В этом было что-то грубое, пошлое; Гермиона побрызгалась духами, но и те, разумеется, напоминали о Роне. Ей было стыдно, а еще по-новому страшно — вот, значит, суть и вершина мужской любви. Когда-то Рон хотел делать это с Лавандой — та уж точно была бы непротив! И Виктор Крам… наверное, он тоже хотел секса, иначе зачем ему было приглашать Гермиону в гости? Хорошо, что она не поехала. И Кормак Маклагген — бр-р-р! Все мужчины хотят только этого, и неважно, война на дворе или мир. Гермиона содрогнулась и плотнее закуталась в одеяло. Еще одно воспоминание лезло из глубины, хотя эта глубина казалась бесконечной. Она сидела с ногами на кровати и старалась загнать гадину обратно, как загоняла всех остальных гадин. Стирать себе память Гермиона не решилась: во-первых, было неэтично принудительно забывать беды, которые помнили другие, во-вторых, это не спасло бы ничью жизнь, и, в-третьих, был небольшой, но оттого не менее тревожный риск остаться вообще без воспоминаний и попасть в клинику Святого Мунго, где и без нее хватало хлопот. Она победила и в этот раз: сцена в лесу спуталась, стушевалась и исчезла под давлением других мыслей. Волнение скоро пройдет: все-таки день был… насыщенным, а к переменам не просто привыкнуть. Только Рональду стоит быть более чутким, если он на это способен. — Гермиона, ты как… все в порядке? Вид у Рона был такой, будто профессор Снейп высыпал перед ним банку пауков. — Да, все нормально. Извини, что я повела себя… — Нет, это я виноват! Гермиона, я же почти ничего не знаю… про девчонок. Ну, Джордж мне сказал кое-что, только вот… — Ты рассказал Джорджу?! — Нет, он вроде как сам догадался. И мама странно себя ведет, все утро поет на кухне. Гермионе оставалось надеяться, что миссис Уизли ограничится хитами Селестины Уорбек, а не перейдет сразу к матримониальным гимнам. Но надежда умерла при следующей же встрече: Молли заключила ее в объятия и вместо обычного «Гермиона, дорогая!» с чувством произнесла: «Девочка моя!» Конечно, потом все наладилось, успокоилось, и Гермиона привыкла к тому, что у них с Роном во всех смыслах серьезные отношения. Ведь, наверное, этого она и хотела. *** 1999 После приступа гордости наступает беспокойство. Раньше Рон иначе относился к дежурствам. В этот раз он слишком серьезен, даже на себя не похож. Из Азкабана кто-то сбежал. Теперь там нет дементоров, так что сбегать стало куда проще. Нет, разумеется, мы их ловим. Нет, не волнуйся, ничего опасного. Но Рон говорит это слишком холодно, а это значит, что он по-настоящему зол. Гермиона думает и не может придумать, кто мог сбежать из Азкабана, на кого Рон бы так злился. На самом деле она догадывается, но не хочет все это ворошить. Рон до сих пор не может простить ее за спокойствие тогда, в лесу. За то, что она не плюнула егерю в лицо или не двинула ногой ему по яйцам. Она позволила себя трогать, хоть бы и только за волосы, и обнюхивать как добычу. Он, егерь, еще что-то сказал ей, Гермионе, а она не захотела признаться ему, Рону. Рон не верит, что она, Гермиона, не помнит, что егерь ей сказал. Гермиона сидит в вестибюле и пьет газировку. Волшебная палочка в кармане, Лондон — огромный город, ей нечего бояться — кроме Скитер, конечно. Возможно, Рон просто не выспался или не любит день Святого Валентина. Или он обиделся, что Гермионе не понравилось заниматься любовью сзади. В этом он прав — ей категорически не понравилось. Тревога нарастает и убывает медленно. Гермиона знает, что в Хогвартсе она в безопасности, но ей тяжело все время сидеть в школе. В порядке исключения ей разрешили отлучаться домой — мистер и миссис Грейнджер перенесли длительное воздействие сложных чар, за ними необходимо присматривать. Гермионе стыдно, но она врет МакГонагалл. Она не может признаться, что в Хогвартсе ее тошнит от всеобщего внимания. Она мнет и выбрасывает пластиковый стаканчик. У родителей пациенты, им нельзя мешать — ни родителям, ни, тем более, пациентам. Джинни выносит все гораздо легче. С Гарри ей, наверное, тоже легко; все, что он делает, ей приятно. Джинни без лишней скромности и кокетства сказала Гермионе, что Гарри отличный любовник. А ведь они тоже «первые» друг у друга. — Мама — это какой-то кошмар. Представляешь, что она сказала? «Доченька, тебе подойдет фата с венком, как делали в старину». Ужас! Они с Джинни сидят во дворе и смотрят на восстановленную стену замка. — Берегись подвенечного убора тети Мюриэл. — Джинни прячет подбородок в шарф. — Мама обязательно всучит его тебе или Анджи. — Или тебе? — Нет, я сказала, что лучше застрелюсь. Папа был в восторге. Похолодало, вдобавок дует ветер. Гермиона выходит из офиса, натягивает шапку. Мочки ушей немного саднит, а голова легкая, как будто в ней не осталось мыслей. А ведь думать приходится очень много: о родителях, об учебе, о Роне, о Гарри, об остальных друзьях. И о тех, кто сбегает из Азкабана. Правда, пока это были мелкие воришки вроде Флетчера. Надо сосредоточиться на учебе. Профессор МакГонагалл ясно дала понять, что скидок для героев войны не будет. — Ей, мисс! Мисси! Просто маггл. — Мисс, не подскажете, как пройти к Говэн-Гардын? Просто пьяный маггл. Она отворачивается и идет своей дорогой, бессвязные вопли летят мимо ушей. *** 1998 В начале года директриса вызвала Гермиону к себе. В этом, конечно, не было ничего необычного, но Гермиону не покидало волнение. Она оказалась права: беседа не ограничилась обсуждением школьной программы и подготовки к ЖАБА. — Мисс Грейнджер, — МакГонагалл, облаченная в траурную мантию, держалась по-деловому сухо, — мне хотелось бы поговорить не только об учебе. С этим вы всегда справлялись прекрасно. Я хочу побеседовать о маггловской стороне вашей жизни. Гермиона порозовела. — Возможно, это не мое дело, но тем не менее. Как обстоят ваши отношения с миром магглов? — Профессор, я… — Вам никто никогда не задавал этого вопроса, мисс Грейнджер. Более того, вы привыкли, что напоминания о вашем происхождении зачастую выражались в оскорбительной форме. И я вас в этом не обвиняю. Но после всего, что мы пережили, нельзя не помнить о том, как хрупка жизнь и как она драгоценна. Я слышала, что ваши родители вернулись. Как они себя чувствуют? — Спасибо, очень хорошо. — Я рада. Вам всем очень повезло. Гермиона приготовилась попрощаться, но МакГонагалл откашлялась и продолжала: — Мисс Грейнджер, вы прекрасная, одаренная волшебница, и многие обязаны вам своей безопасностью. Но вы не должны забывать, что вы из мира магглов. Гермиона вспыхнула. — Я никогда об этом не забывала! Да и как я могла? Когда я была в министерстве и увидела тот… памятник с попранными, замученными людьми, вы не представляете, что я чувствовала! — Извините, если невольно обидела вас, мисс Грейнджер, — глаза директрисы потеплели. — Я имела в виду немного другое. Не теряйте связи с магглами, не отдаляйтесь от них. Нет, я знаю, что вы хотите сказать: что вы готовы бороться за справедливость и права магглорожденных волшебников, как боролись за права домовых эльфов. Это необходимо и достойно уважения, мисс Грейнджер, но это не делает вас домовым эльфом. Гермиона приоткрыла рот. — Вы знаете, как многие волшебники относятся к магглам. По-доброму, с интересом, но примерно так же, как цивилизованные люди — к первобытным племенам. И с этим вряд ли можно бороться рациональными методами. Вы не заставите волшебников любить магглов, но и сами не должны смотреть на них в подзорную трубу. Она так и не поняла, к чему был этот разговор. Она и так устала выяснять отношения с Роном, который то и дело выдавал фразы вроде: «Я бы не смог жить в маггловском квартале» или «А это что за штука? Папа мечтает узнать, что там внутри». Услышав от Гермионы историю Ромео и Джульетты, он только захлопал глазами и пробормотал: «Мерлиновы тапки, ну и странные же эти магглы!» Разумеется, пошли фра Лоренцо патронуса, трагедии бы не случилось! Иногда Гермиона спрашивала себя, как бы она поступила, если бы пришлось выбирать. Дать себе точного ответа она не могла, надеясь, как и многие в схожих ситуациях, что выбирать ей не придется. Родители прекрасно отнеслись к Рону — правда, тот был напуган, а поэтому скован, а поэтому вел себя почти идеально. С мистером Уизли они отлично поладили, когда Гермиона была еще на втором курсе; а вот с миссис Уизли выходил то один, то другой казус. Молли боялась интенсивного дорожного движения, не видела смысла в большинстве маггловских профессий и приходила в ужас от того, что Джейн убирает дом без магии. — Солнышко, — миссис Грейнджер была сама деликатность, — ты счастлива? Рон и его семья — тебе вправду хорошо с ними? — Да. Да, мама, все в порядке. Все-таки верить и надеяться — не всегда одно и то же. *** 1999 Дома Гермиона разогревает обед и садится за столик на кухне. Из окна видно улицу — тихую и чистую, как всегда в их пригороде. На кухне тоже чисто, никто не бегает туда-сюда, и щетка не скребет кастрюли сама собой. В Азкабане не осталось бывших Упивающихся. Гермиона знает, что кому-то удалось сбежать за границу. Авроры сотрудничают с коллегами на континенте, Рон видел часть переписки. Малфои, Гойлы, Нотты почти под домашним арестом. Самые опасные погибли. Недавно был налет на Гринготтс, преступников задержали. Она берет «Высшую гербологию», придвигает лампу. Практические задания уже сделаны, да их и нельзя брать домой. Мама и папа спокойны, никогда не просят «показать фокус». Хорошо, что они все понимают. Возможно, Рон старается придать себе больше значительности. Хочет, чтобы им гордились, хотя им и так все гордятся. Или хочет, чтобы она боялась за него. Если так, то это глупо и жестоко. Как будто сила любви зависит от страха потери. Но Рон не жестокий, хоть иногда и делает глупости. Может, это Борджин? Но Гермиона не слышала, чтоб его посадили. Магазин на Дрянн-аллее был закрыт; когда туда вломились авроры, то увидели жуткий вонючий беспорядок. Борджин исчез, этого было достаточно. Если бы его поймали, начался бы процесс. Теперь никого не бросают за решетку просто так, без суда и следствия. Гермиона смотрит в учебник как в пустоту. Может, сбежал кто-то из егерей. Даже тот егерь. Она не знает, как его зовут, так что могла пропустить мимо ушей, если Рон упоминал о нем. Только это маловероятно: если бы сбежал егерь, Рональд не преминул бы снова разворошить все, что случилось в лесу. Гермиона предлагает ему избавиться от неприятного воспоминания, но Рон не хочет. Иногда она думает, что он получает от этого непонятное удовольствие. — Корень кувшинника болотного является отличным кровоостанавливающим средством, — читает она с середины страницы. В дверь стучат. Гермиона встает и на цыпочках идет в прихожую. Палочка на изготовке, как всегда. — Кто там? Нет ответа. Она крепче сжимает палочку, ждет с минуту, приоткрывает дверь и смотрит поверх цепочки. На коврике для ног, сером от природы и февральского снега, нарядная посылка. Упаковка как из магазина близнецов, переливается всеми цветами радуги, адреса, карточки нет. Гермиона оглядывает пустую улицу и почти из-за спины, незаметно, возводит вокруг крыльца Защитные чары. Потом она проверяет посылку, как привыкла проверять каждое письмо, газету — все, что попадает в ее дом. Коробка — не портключ, не проклята, не заколдована, не отравлена, в ней нет ничего живого или взрывающегося. Содержимое явно не магического происхождения, в этом Гермиона уверена. Она левитирует посылку в прихожую, запирает дверь. Делает движение, чтобы убрать волосы с лица, но волос нет, и она отодвигает пустоту. В коробке оказывается игрушка — маггловский плюшевый медведь с сердцем в лапах. Гермиона улыбается, но делает еще одну проверку, на всякий случай. Нет, с мишкой все в порядке — только он теплый, будто только что побывал в чьих-то объятиях. А еще там открытка «Будешь моей Валентиной?», внизу коряво нарисована палатка в лесу и солнце. Вечером прилетает сова. «Надеюсь, тебе понравилось! С любовью, Рон». 2000 Через полгода они сыграют свадьбу. Молли будет в шоке — зачем так долго ждать, дорогие мои, ведь через полгода Анджи родит, будет такая суета! Они на это и надеются — все будут заняты, о них забудут, и они постараются сбежать от тортов, тостов и традиций. Прокрадутся в министерство, зарегистрируют брак и аппарируют в только им известном направлении. Так что вряд ли они сыграют по правилам. Если все будет, то только не так, как загадают остальные. Они скажут только Гарри и Джинни, а те согласятся на дружеское соучастие. Гермиона лишится последних сомнений, поймет, как это ужасно — все время быть правильной. Возможно, она и к проделкам Рона будет относиться чуточку снисходительнее. Иногда они будут дурачиться вместе, просить прощения у миссис Уизли, тяготеющей к консервативному укладу. Будут пропускать семейные ужины, не станут носить подаренные свитера. Заживут так, как захотят. Будут ли у них дети? Обязательно, но не сразу и не слишком много. Или они будут слишком счастливы, чтобы считать, но Гермиона никогда в такое не поверит. Просто счастье у них будет другое, ведь они сами — не те, какими их, вероятно, кто-то захочет видеть. И кому-то придется с этим смириться. И они не перестанут делать свое дело, бороться и искать, находить и не сдаваться в новой борьбе. И домовые эльфы получат свободу — хотя бы те, которые пожелают. Остальные ограничатся ликвидацией рабского статуса, повышением уровня безопасности, наличием гарантий, компенсаций и разумных вознаграждений. А Рон и Гарри смогут во время отпуска играть в квиддич. 1999 Гермиона блестяще сдает экзамены — впрочем, ничего другого ожидать не приходится. У Джинни оценки пониже, но радуется она чуть ли не больше подруги. В этом какая-то дурацкая несправедливость; Гермиона почти не чувствует радости или облегчения. Еще одна хорошо проделанная работа, торжественная церемония, выпускной, на котором у нее разболелась голова — после первой рюмки или первого же аккорда «Чертовых сестричек». Или от всего сразу, ведь шум стоял невообразимый, а за волосами уже не скроешься. Она ускользает при первой же возможности и, разумеется, сталкивается со Скитер. Вспышка колдокамеры, Гермиона моргает и запоздало пытается закрыть лицо пергаментом аттестата. — Беспрецедентный случай — мисс Грейнджер, спасительница всего, что только можно и нельзя, покидает бал в честь собственного окончания школы! — тараторит Рита. Колдокамера снова вспыхивает, сама собой стучит клавишами пишущая машинка. — Это выпускной бал, он не в мою честь… — Вот именно, дорогуша! Что же заставляет отказаться от столь сног-сши-ба-тель-но-го веселья? Слишком много внимания? Таинственный поклонник? Туфли жмут? Впервые в жизни Гермионе хочется выругаться. Но это лишь еще один повод для сплетен, поэтому она отворачивается и почти бежит к лестнице. Скитер и не думает ее преследовать; сенсация получена, цель достигнута, а в зале еще много интересного. Посреди спальни стоят уже собранные чемоданы, и Гермиона чуть не спотыкается о них. Она заглядывает за пологи, потом вытаскивает из кучи свою сумку. В потайном кармане в пакетике лежит конверт и записка, которую она получила утром, и которую перечитала уже раз десять. «Поздравляю, Пенелопа, теперь ты совсем большая девочка. Передавай привет маме, папе и Рыжику». Подписи нет. Голова кружится, Гермиона садится на кровать. Весь день она решает один вопрос: когда сказать Рону, и как. Она обещала себе, что скажет после церемонии. Но уже начался бал, и Рон внизу, с Гарри и Джинни. Если она скажет ему сейчас, Гарри тоже узнает. Она испортит всем вечер — а еще эта Скитер… Очень хочется выбросить записку, но нельзя. Она специально положила ее в пакет, чтобы не стереть отпечатки пальцев, не смазать чернила, крошки, пылинки, любые возможные зацепки. Странно, что бумага явно маггловская, а чернила — из обыкновенной ручки. Конверт тоже самый простой, даже дешевый, слегка помятый. Он заклеил его, проведя языком по липкой полоске; Гермиона думает об этом, и ей делается дурно. Она терпит еще час, потом не выдерживает. Рон уже выпил, но соображает как следует и даже пытается держать себя в руках. — Будешь жить у нас. Мама все поймет, она будет только рада. — Я знаю. Только так нельзя — он этого и добивается. Если он следит за мной, нельзя ему подыгрывать. — Вот, блядь, сукин сын… — на них уже оглядываются, Гарри аккуратно отводит Рона в сторону. — Ты права, нельзя паниковать. Для дома твоих родителей назначим охрану, на квартал поставим дальнюю защиту. Но ты бы все-таки пожила какое-то время в Норе. — Ладно, — Гермиона кивает, в голове пусто, но нелегко. — Вы будете осторожны? Обещайте, что будете! — Всенепременно, — Рон смотрит куда-то поверх собравшихся, и от его взгляда ей жутко. Лето в Норе слабо пахнет военным временем. В сентябре Грейнджеры переезжают. 1999 Новый дом тоже в благополучном районе, с той только разницей, что здесь больше магазинов и кафе. Одно Гермионе особенно нравится — «Мэриленд», напротив небольшого сквера и рядом с книжным магазином, поэтому за столиками не только едят, но и читают. Это чем-то похоже на Хогвартс, поэтому уютно. Вдобавок недалеко удобная точка аппарации: по дороге на работу можно забежать в книжный или купить булочек в кафе. Гермиона подозревает, что хозяин магазина — сквиб, но задавать подобные вопросы как-то невежливо. В Отделе по контролю за магическими существами все настолько запущено, что поначалу Гермиона не знает, за что хвататься. Права оборотней сведены к минимуму, у эльфов вообще нет прав, кентавры требуют большей свободы, ареал обитания фестралов под угрозой… В качестве помощника заведующего она еще многого не может сделать, и порой бессилие накатывает волнами. «Начни с тех, которые слабее», — советует Гарри, и Гермиона выбирает домовых эльфов. В Министерстве ей спокойнее, поэтому она работает допоздна. В шкафах и на столах кипы статистических данных, интервью, исследований. Пока собранные материалы не слишком обнадеживают, но Гермиона не сдается. Все равно самое трудное — проверять утреннюю корреспонденцию. Руки дрожат, даже если в них конверт с министерской эмблемой, а круглый почерк с кляксами принадлежит Рональду Уизли. Родители уже совершенно оклемались и не совсем понимают, почему им нельзя самостоятельно вскрывать письма и разворачивать газеты. Гермиона ведь говорила, что они в безопасности, особенно теперь, после переезда. Почему почта на работе «нормальная», а то, что приходит домой, вызывает столько подозрений? Она не может сказать им: «Потому, что я боюсь. Вы этого не знаете, но была война, мы все могли погибнуть. И кое-кто из плохих парней еще представляет угрозу, поэтому…» Это повлечет слишком много страхов и вопросов. Ради чего она тогда стирала им память и отправляла в Австралию? Под Рождество Гермиона находит в почтовом ящике дешевый маггловский конверт, и ей снова становится дурно. Криво приклеенная марка, кое-как написанный адрес. Она проверяет конверт и вскрывает его, с трудом борясь с тошнотой. Внутри открытка от Рона — аляповатая, «Счастливого Миллениума» или что-то вроде. Он пишет, что ради прикола отправил такие Гарри, и Невиллу, и Луне, и Симусу, но Гермиона плачет, и строки расплываются перед глазами. Это глупо и жестоко, а еще это означает, что он уже забыл о том письме на выпускной. И только позже она вспоминает, что оставшихся егерей поймали еще в августе, но она так и не заставила себя прийти в зал суда. 2000 В день Валентина, как она и думала, Рон делает ей предложение. Хотя она давно этого ждала, Гермиона польщена и взволнована. Сейчас она скажет «да», и все будет решено. Разумеется, она смотрит на Рона сияющими глазами и говорит: — Я согласна. Рональд глупо и счастливо улыбается, надевает ей на палец кольцо с сердечком. Вот и все, остается только ждать полгода, чтобы их свадьба перестала быть для друзей новостью. Впрочем, вряд ли бы кто-то действительно удивился. Ей наконец-то становится так спокойно и хорошо, что она даже позволяет Рону чуть больше, чем обычно. Он обнимает ее сзади, запуская руки под платье, бормочет на ухо всякую чушь, и почему-то это больше не кажется чем-то полу-непристойным. Рон даже более нежный, чем обычно, поцелуи дольше и слаще, и ей даже нравится, что он берет ее сзади и шипит, когда она вцепляется ему в бедра. Правда, потом она мажет царапины мазью, а Рональд притворно кривится от боли, и в этом тоже что-то спокойное, почти обыденное. Мистер и миссис Грейнджер искренне рады. На выходных Молли и Артур приходят в гости; Молли уже не пугается пылесоса и не пытается подарить Джейн диск с хитами Селестины. Все пьют чай, Артур ловко меняет тему разговора, если беседа поворачивает к воспоминаниям о войне. Ни к чему тревожить таких милых магглов. Вечером Гермиона провожает будущих свекра и свекровь до точки аппарации. Очень теплые объятия, «Девочка моя!», «До скорой встречи, Гермиона», и они исчезают. Она улыбается и на обратном пути заходит купить булочек. Возле стойки мистер Паркс, сквиб из книжного, пьет какао и болтает с продавщицей. — О, мисс Грейнджер, добрый вечер! Зайдете ко мне — я хочу вас кое-с кем познакомить! Ненадолго, не волнуйтесь — булочки не остынут! Гермиона кивает, и они выходят из ароматного тепла «Мэриленд» на морозный воздух. — Это мой племянник, он недавно приехал. Где его носило, один Мерлин знает! — мистер Паркс посмеивается в воротник. — Добрый малый, помог мне переставить полки, один-то я уже не могу. Мне кажется, он вам понравится. Может, сходите вместе куда-нибудь… — Мистер Паркс, — они заходят в магазин, Гермиона кладет пакет с булочками и расстегивает пальто, — вообще-то я… скоро выхожу замуж. — Ей внезапно так хорошо, уютно среди книг, что слова звучат сами собой. — Вот оно что! Поздравляю, дорогая мисс Грейнджер! Эй, Джон, Джонни, — старичок машет в сторону подсобки, — иди сюда, я тебя познакомлю с очаровательной юной леди, которая выходит замуж! Из подсобки доносится грохот и громкое: «Одну минуту! Я тут… сейчас!» — Решил поменять кое-что местами, пока есть подмога, — объясняет Паркс, Гермиона вежливо кивает. — Кое-что спрячу в кладовку, сделаю красивый стенд с новинками. Джон у меня еще и плотник — а вот и он! Джон невысокий и полный, он не без труда протискивается между полками. Гермионе кажется, что за ним идет еще кто-то, но его не разглядеть. Джон откашливается и протягивает руку. — Очень приятно. Дядя говорил, вы любите книги. Гермиона рассеянно улыбается и кивает. Джон говорит что-то еще, но от книжных полок на нее будто веет холодом. Она сует руку в карман и нащупывает волшебную палочку, хотя все это так глупо… она просто устала. — … можешь не волноваться, если они снова явятся, только скажи. Мы их проучим как следует. — Кого? — она выныривает из ступора, сильнее сжимает палочку. — Ко мне тут на прошлой неделе банда пожаловала. Нет, ничего не украли, но безобразие устроили — разбросали книги, порвали картинки на стенах, — Паркс сокрушенно качает головой. — Сопляки, хулиганы. О, вам уже пора? Тогда до свидания, мисс Грейнджер. — До свидания, — Джон тоже прощается, за полками кто-то шуршит. Дверной колокольчик тускло звякает, а на улице как будто вдвое холодней. Чтобы попасть домой, ей нужно пересечь скверик, перейти дорогу и свернуть налево после перекрестка. Обычно Гермиона так и делает, но темными вечерами выбирает обходной путь по хорошо освещенной улице. Из сквера доносятся голоса и громкий хохот. Может быть, та самая банда — хорошо, что мистер Паркс уже закрывает магазин. Она минует «Мэриленд», осторожно переходит скользкий заезд во двор кафе и спешит по узкому тротуару к перекрестку. Хохот и голоса как будто приближаются. Гермиона смотрит через плечо — за ней по пятам идет парочка, явно навеселе, но с виду безобидная. Она отходит в сторону, почти вжимаясь спиной в стену, девица хмыкает, окидывает ее презрительным взглядом. Гермиона ждет, пока гуляки свернут за угол. Забавно: наверное, девица подумала, что у нее, Гермионы, никого нет. Жалкая одинокая заучка, как же — все как раз наоборот! — Привет, солнышко. Она оборачивается, смотрит в полумрак арки над заездом. Кто-то выходит оттуда, осторожно перешагивая лед. Гермиона прячет за спину руку с палочкой. — П-простите? Вы меня с кем-то путаете… — Ни черта я не путаю, детка. Пе-не-ло-па Кристалл, полукровка. Брось палочку. В руке у него что-то блестит, что-то… маггловское. — Это быстрее Ступефая. Бросай, я сказал. Вот так, теперь повернись, положи руки на стену, — шорох совсем близко, он тычет дулом ей в шею, стягивает шапку и разочарованно свистит: — Где же твои волосы, красавица? Ладно, пойдем. — П-пожалуйста… — Да что ты так боишься? Не бойся, я не кусаюсь. Пошли, поболтаем. Он легонько толкает ее в спину, заставляет зайти под арку. Даже придерживает под руку, чтобы Гермиона не поскользнулась. Дворик «Мэриленд» совсем темный, под ногами что-то валяется, и она снова чуть не падает. Лязгает замок, он отпирает невидимую дверь и щелкает выключателем. — Заходи. Не бойся, просто потолкуем. Хорошо ты со мной обошлась в прошлый раз, детка. Только не вздумай орать. Ты со мной хорошенько обошлась, но я зла не держу. Закрой дверь и отдай мне ключ. Она старается совладать с трясущимися руками, размахивается, пытаясь ударить его ключом в лицо, но он уклоняется, дуло жмет ей в щеку. Теперь Гермиона уверена: это тот егерь, только он сам на себя не похож. Или под заклятием, или под зельем, что вероятнее. — Ты полегче. Закрой дверь и отдай ключ, сучка. Думаешь, не выстрелю? Я тут все заглушил. Тут никто не услышит, поняла? Гребаная маггла. Ну, не дрожи, умница. Садись вон туда. Да возьми свой пакет, что я, прибирать за тобой должен?! Она медленно наклоняется, подбирает липкий пакет с булочками. Старается дышать тише. — Вот и славно. Садись. Признайся, я тебя здорово напугал? Теперь он говорит как обычно, как тогда, растягивая слова, как будто пробуя их на вкус. Значит, это какая-то игра. Гермиона кивает, глядя в пол и на сваленные в углу ящики. — Что вам от меня нужно? — Ну, ты не торопись, детка. Мы ж давно не виделись, — он придвигает табурет и садится напротив, очень близко, продолжая целиться, но как-то лениво. — Получила мое поздравление с выпускным? — Да. — Почему не ответила? Я тебя вспоминал. Тьфу, без волос ты как мальчишка, — он теребит собственные не слишком чистые космы. — Передала привет Рыжику? Ты же за него выходишь замуж, да? — Да, за Рона. — А-а-а, малыш Ронни. У него что, золотой член или целый Гринготтс, раз ты решилась стать миссис Уизли? Гермиона заливается краской, молча смотрит в пол. Егерь встает и шагает туда-сюда по каморке. — Малыш — герой войны, его мать. Ты захотела стать женой героя войны? Тогда надо было выбрать очкарика, — он пинает табурет и садится еще ближе, касаясь коленями ее сдвинутых ног. — Ты же милашка, хоть и стриженная. Зачем ты так со мной? — Дуло под подбородком, он заставляет ее поднять голову. — Я же не сделал тебе ничего плохого. В левой руке он держит пистолет, правой гладит ее по лицу, стирает невидимую слезинку. Потом со вздохом опускает руку. — В Азкабане я о тебе думал. А ты замуж выходишь, геройская сучка. — Чего вы от меня хотите? — Хочу, чтоб ты кричала мое имя, когда кончаешь. Только ведь этого не будет? Ты всегда стонешь: «Ро-о-онни, еще-о-о!» — от его голоса Гермиону передергивает. — И Рыжик сразу делается гордый, как будто в одиночку справился с Волдемортом. — Не произносите его… — она не успевает вспомнить, что Волдеморта уже нет. Егерь хрипло смеется. — Какая же ты напуганная. Хочешь, выпьем чаю? Все там, возле раковины — набери воду и поставь. Она осторожно пересекает каморку, стараясь не делать резких движений. Электрический чайник, внутри весь в накипи. Наверное, егерь не умеет с ним обращаться. Она чувствует, что он смотрит, шарит взглядом по ее спине, по ногам. В розетке, куда она сует вилку, вспыхивают искорки. — Интересно, что там внутри. Похоже на маленький Люмос, — тянет егерь. — Тут плохая проводка. Если не починить, может случиться пожар, — тихо отвечает Гермиона. На раковине две старые чашки и тарелка с надбитым краем. Она заливает чайные пакетики кипятком, выкладывает булочки. — Люблю огонь. — Опасность не только в этом. Когда горят провода, выделяется токсичный… ядовитый газ. Вы можете задохнуться еще до приезда пожарных. — Какая ты умная, — он снова смеется. — Беспокоишься обо мне? Гермиона думает с минуту и отвечает: — Не хочу, чтобы вы погибли. Он молчит так долго, что Гермиона не знает, двигаться ей или нет. И когда она тянет руку к чашке, егерь выдыхает и грустно говорит: — А ты же все врешь. Зачем ты мне врешь — думаешь, я дурак? — Нет, я не… — Стой, где стоишь. Так я дурак, по-твоему? Думаешь, начнешь болтать, я размякну, расскажу тебе про свое трудное детство, и мы подружимся? Да ты что, красавица? — Я не понимаю, что вам нужно. Отпустите меня, я никому ничего не скажу, обещаю. — Даже малышу Ронни? Ты однажды уже проболталась, сучка, и меня посадили, — он перекладывает пистолет из левой руки в правую. — Нет, дементоров там не было, но от них осталась куча дерьма. Ты не знала — весь Азкабан воняет их дерьмом. А ведь я сидел не в тяжелом блоке. Там, говорят, смрад как в трупарне. Так что когда палочку сломали, я решил: больше никаких тюрем. — Вы… живете среди магглов? — Ага. Ладно, давай сюда чашку. Живу среди твоих сородичей, детка, тут, неподалеку. Это ведь удача, что мы встретились. Счастливый случай, не иначе. Он прихлебывает остывший чай, не опуская оружие. Гермиона не пьет, боится, что ее вырвет от одного глотка. — А магглы совсем не придурки. Придумали такую штуку, — он поигрывает пистолетом, как-то по-мальчишески хвастливо. — Мне нравится, лучше, чем палочка. Но теперь и палочка есть — твоя. Хочешь ее вернуть? Она слабо кивает. — Тогда будь умницей — скушай булочку, а потом мы развлечемся. Бери и ешь, — он указывает дулом на тарелку, потом целится ей в рот, — вот та-а-ак. Она с трудом глотает кусок. Сдоба с корицей омерзительна, Гермиона не может поверить, что когда-то ее любила. — Ты хорошая девочка, — егерь гладит пистолет, — поэтому не хочу, чтоб мы неправильно друг друга поняли. Насильники — гребаные слабаки. Я хочу, чтобы тебе понравилось. — Пожалуйста, не надо… — Заткнись. Я не для того все это затеял, чтобы сопли разводить. Как тебе больше нравится? Сзади, стоя, традиционно? — он нервно смеется и снова поглаживает дуло, в глазах одно безумие. — Не надо, пожалуйста! Я вообще не люблю секс, я не хочу… — Хватит врать — не любишь трахаться, так зачем выходишь замуж? Красавица, мы же взрослые люди, — егерь встает и подходит к ней, заставляя пятиться, упереться спиной в стену. Пистолет у виска, другой рукой он проводит по ее щеке, по шее, забираясь пальцем под воротник. — Меня не проведешь. Ого, какие сердечки — Ронни подарил? — Нет, мама с папой на… — Мама с папой нам ни к чему, — он дергает сережку так, что та вылетает и катится под стол. Гермиона вскрикивает; ухо жжет и наверняка есть кровь, потому что егерь наклоняется и слегка посасывает мочку. Она дрожит, пистолет сильнее упирается в висок. — Любишь грязные словечки или нежности? — Н-не знаю… пожалуйста, отпустите! — Тогда проверим, — он стаскивает с нее пальто, лезет рукой под кофту и шепчет что-то в раненое ухо — сначала неразборчиво, потом громче, потом снова тише, обдавая ее запахом кожаной куртки, одеколона и сигарет. — Мелкая шлюшка, потаскуха, маггловская блядь, девочка, сладкая, сла-а-адкая… да, моя маленькая красотка. Она пищит от ужаса, но егерь явно принимает это за что-то другое. Он одной рукой справляется с кофтой, потом с лифчиком, который выдергивает из-под майки. Руки Гермионы безвольно висят по бокам, он берет левую и сует себе между ног. — Что, скажешь, у Рыжика лучше? У меня на тебя стоит с тех пор, как тебя увидел… то есть, почуял. — П-п-пож-жалуйста… — Ну не бойся, маленькая. Детка, не бойся. Не нравится пистолет? Я его положу вот сюда, если расстегнешь мне. Давай, и я положу его на раковину, обещаю. Она впервые по собственному желанию смотрит на него, молча кивает и нашаривает молнию джинсов. — Только не торопись. Я ведь столько ждал, заслужил кое-чего. Вот, сюда, — он осторожно кладет пистолет рядом с мыльницей и заслоняет собой раковину. — Черт возьми, хорошо, когда руки свободны. — Зачем вы это делаете? — шепотом спрашивает Гермиона. В голове обрывки советов, которые, как она думала, никогда ей не понадобятся. Если не можете сбежать от насильника, постарайтесь сохранить здоровье и жизнь. — Ты меня за член держишь, так что можем на «ты», — он обхватывает ее под подбородком, чуть-чуть сдавливая. — Не вздумай сделать мне больно, а то шею сверну. Вот так, милая, ну и нежные же у тебя пальчики. — Зачем вы… ты это делаешь? — она зажмуривается, глотает слезы. — Не болтай. У тебя всегда было все, что ты хочешь, а у меня — никогда. Вот теперь будет по-моему. Думаю, раз ты как мальчишка, то и трахнемся по-мужски, а? — Н-не надо… — Тебе понравится, обещаю. Можешь даже представить, что я — Ронни. И не говори, что Рыжик никогда не ставил тебя раком. — Но я не хочу! — Мне уже как-то плевать, — егеря трясет, он наваливается на нее, стаскивает юбку, теплые колготки и трусы. Гермиона вся сжимается внутри, сзади что-то шуршит и звякает, и он снова налегает на нее, проезжаясь членом между ягодицами. Она снова думает про сохранение жизни, но какая жизнь после такого? — Ну что ты как мертвая? — он трется о нее, обеими руками лезет под майку. — В прошлый раз было по-другому. — Какой прошлый раз? В лесу же ничего… не было! — А я не про лес, — егерь слюнявит пальцы и гладит ее по животу, ниже, отчего Гермиона снова вскрикивает. — Я про лето. Ты что, забыла, что мы сделали прошлым летом? — О чем… ты? — Ладно, забудь… — его голос звучит разочарованно, но Гермиона хватается за это, как утопающий за соломинку. — Нет, это важно! Подожди, пожалуйста… — превозмогая отвращение, она переворачивается на полу, не пытаясь натянуть одежду, и смотрит на егеря, стараясь видеть лицо, а не член. — Разве мы встречались с тех пор, как вы схватили нас и отвели к Малфоям? — Ну да, — он тоже как будто растерян, отодвигается и садится на пятки, морщась и тяжело дыша. — Ты приезжала домой, туда, где вы жили раньше. Я же узнал, где ты живешь. Меня тогда еще не поймали, это было в июле. Ты приехала, а я тебя ждал. — Я ничего не помню… — Я стоял через дорогу. У вас дом выкрашен голубой краской. Машина у вас это… Крайслер. — О господи… — Ты была вроде как расстроена. Поссорилась с Рыжиком, наверное. Я подошел сзади, незаметно, и взял тебя за руку, и мы аппарировали. — Но я же ничего не помню! — она дрожит, старается зарыться пальцами в волосы, но волос нет. — Опять врешь! Ты от страха чуть не обделалась, но потом мы поладили. То есть, мне так казалось, — он начинает злиться, но Гермионе все равно. — Это ведь ты сдала меня аврорам? — он вскакивает, хватает с раковины пистолет и почти валится на нее, больно тыча дулом в щеку. — Ты, сучка гребаная? — Я ничего не помню! — ее будто рвет криком, и она кричит ему в лицо, заглушая любые эмоции: — НИЧЕГО! — Не ори! — Ты больной! Ты с ума сошел, сволочь! А я ничего не помню! — она заливается слезами и диким смехом. — А ты жалкая, чокнутая мразь! Отвали от меня! Удивительно, но егерь слушается; скатывается с нее и садится под стеной, так и не застегнувшись, с висящим из штанов членом и пистолетом в руке. Потом бросает его, зарывается в собственные патлы, будто хочет зажать уши. — Хватит выть, — но Гермионе все равно, она хрипло рыдает и смеется, и все больше смеется, чем рыдает, хотя и все тише. — Перестань выть, я сказал! — Теперь ты врешь! Ты все выдумал! Ничего не было, это все твое, — она всхлипывает, — больное воображение. — Заткнись! — егерь хватает оружие, звучит выстрел, пуля летит в стену напротив. Кажется, он сам того не ожидал, потому что он съеживается еще сильнее, еще плотнее прижимает ладони к ушам. Гермиона затихает, подтягивает колени к груди, старается незаметно привести одежду в порядок. — Ты куда это собралась? — Никуда, — юбку она не успела натянуть, лифчик с отстегнувшимися бретельками валяется тут же. — Положи пистолет. — Иди ты знаешь куда… — Можешь сам себя ранить. Положи его. Егерь бормочет что-то о блядских магглах, но вытаскивает обойму и кладет пистолет на пол. Потом вздыхает и застегивается. — Что за чушь ты несешь? Что ничего не помнишь. Тебе что, память стерли, детка? Рыжик стер тебе память, чтобы ты не помнила, как весело мы провели время? — Рон не умеет этого, Гарри тоже. Я бы знала, если бы кто-то… — она снова дрожит, садится и обхватывает себя под коленями. — И этого не помнишь? — он притягивает ее к себе и целует, так быстро, что Гермиона не успевает укусить его за губу. Запаха табака и одеколона еще больше, поцелуй отчаянный, совсем не похожий на Виктора, и Кормака, и Рона. — Нет, — шепчет она. От ужаса снова выступают слезы, но она или отупела, или испуг сожрал уже все нервы, потому что она ничего не чувствует. — Ты все придумал, — гладит его по лицу, как ребенка, хотя ей никогда не приходилось успокаивать детей. — Все-все. Только в этом никто не виноват. Егерь долго смотрит на нее, постепенно его взгляд туманится, уплывает куда-то. Тем более странно, когда он вдруг моргает и говорит: — Вали отсюда. Гермиона медленно кивает, так же медленно поднимается, натягивает юбку и надевает пальто. Лифчик запихивает в карман, подумав немного, аккуратно подбирает пистолет и кладет в другой карман. Повязывает шарф и садится на корточки перед егерем. — Ты еще здесь, что ли? — Ты обещал отдать мне палочку. — Убирайся. Болтать я с тобой не буду, дружить тоже. Проваливай, говорят, — он закрывает глаза и отворачивается. Гермиона кивает сама себе. Куртка егеря тут же, на полу, и она аккуратно проверяет карманы. Палочка оказывается во внутреннем, пришитом как будто специально для этой цели. Она посылает в дверь невербальную Алохомору и уже за спиной слышит: — Покедава, Пе-не-ло-па. Выйдя из-под арки, Гермиона на минуту прислоняется к стене. Морозный воздух наполняет легкие, сердце стучит спокойно, лицо уже не горит. Она осторожно перешагивает лед, косится на тихий сквер и пытается вспомнить, где поблизости должны быть часы. Нужно что-то сказать родителям, ведь они наверняка беспокоились. За перекрестком она сворачивает налево, поминутно оглядываясь, накладывает Защитные чары и уже под ними заходит в дом. — Все в порядке, дочка? — мама заключает ее в объятия столь же крепкие, как на вокзале перед отходом Хогвартс-экспресса. — Уже поздно, папа волновался. Ты проводила мистера и миссис Уизли? — Э-э, да, Артур еще просил посмотреть одну штуку, которую нашли… во время обыска. Он думал, это что-то техническое, — врет Гермиона, а мама будто не чувствует ни запаха мужского одеколона и табака, ни тяжести пистолета в кармане. Потерянной сережки она тоже не замечает. — Мне кажется, ты устала. — Звонит телефон, Гермиона вздрагивает. — Это, наверное, Стейси. Будешь пить чай, дорогая? — Нет, спасибо. Я, пожалуй, лягу спать, — она целует маму, потом папу, который так рад ее видеть. Их не удивляет, что Гермиона идет к себе, даже не сняв пальто. В спальне она ставит Заглушающие и, забившись в угол под окном, плачет, или воет, как выразился бы егерь. Потом сдирает с себя одежду, затапливает камин, прежде использованный только в магических целях, и сжигает то, что может сжечь. Душ почти не спасает, и она, продолжая плакать, брызгает на себя духами, изо всех сил стараясь вспомнить запах Рона, и руки Рона, и то, как он нежен с ней. Нужно выбросить пистолет, но это она сделает завтра, а пока скомканный узел несожженной одежды валяется в углу. Завтра она выбросит все в контейнер на другом конце Лондона, а пока Гермиона прячется под одеяло и, скукожившись, стирает себе память. Утром она, отлично выспавшаяся, завтракает и отправляется в Министерство. Дела идут особенно хорошо: перед тем, как зайти в кабинет к Рону, она поправляет перед зеркалом сережки и внимательно изучает прическу. Волосы уже отросли, надо бы обновить стрижку… а, впрочем, может и не стоит? Она даже не слишком злится, когда Рон показывает очередной скитерский памфлет. Что взять с глупых выдумщиков? 2000 — Что у вас? — Мужчина около тридцати пяти лет, личность не установлена. Огнестрельное ранение в левое плечо, отравление угарным газом. Давление сто тридцать на восемьдесят, пульс девяносто, затрудненное дыхание, рвота, спутанность сознания. — Где это его так? — Найден в бытовом помещении при кафе, там сработала пожарная сигнализация. Скорее всего, бродяга или вор. — Зрачки расширены. Да он под кайфом! — Не делайте поспешных выводов. Сэр, вы меня слышите? Как вас зовут, сэр? — Джон Паркс… — Ладно, мистер Паркс, не волнуйтесь. — Где я? М-м-мунго? Я не хочу… — Вы в больнице. Не волнуйтесь, сэр, все будет хорошо. ____________________ Музыкальная тема фика: http://www.sendspace.com/file/fz34sm