Часть 1
3 марта 2014 г., 12:17
Привет, а это снова я. Не ожидал? Ну да, столько ведь лет уже прошло, а я всё ещё зачем-то пишу тебе. Я и сам удивлён, хотя по большей части уже привык. Это стало какой-то негласной традицией – садиться каждый первый понедельник нового месяца и рассказывать тебе всё, что происходит и произошло, делиться всем тем, что копилось в душе, и изливать это здесь до последней капли и строчки.
Сегодня 3 марта 1921 года, понедельник. Быстро время пролетело, правда? Кажется, совсем недавно сел писать тебе первое письмо, как будто вчера, а на самом деле прошло уже больше пяти лет.
У меня всё в порядке, потихоньку изучаю алхимию народа Ксинга, Ал активно помогает в этом. Он и сейчас, кстати, сидит над этими трактатами в соседней комнате, хотя, может, уже и уснул за ними, как в прошлый раз, когда я к нему зашёл. Однако очень скоро – уже с июня – мне придётся заниматься этим одному: Ал уезжает к Мэй, с которой они, кстати говоря, планируют пожениться.
Да-да, ты не ошибся, мой брат женится! И теперь он постоянно напоминает мне об этом, недвусмысленно намекая на засидевшуюся Уинри. Эти его постоянные охи-вздохи и подколы из типа «я первый не только по росту» (хотя мы оба одинаковы!) уже в печёнках сидят. Хотя в чём-то он прав: Уинри уже давно пора выйти замуж, иначе так и останется до самой старости в обнимку с машинным маслом. Хотя мне ли об этом говорить?
Недавно чуть не свернул себе шею, едва не свалившись с крыши, которую пытался починить. Когда я кубарем покатился с неё (можешь себе представить?), на автомате хлопнул ладонями, как когда-то давно. И это спустя столько лет! Некоторые привычки неискоренимы. К счастью, упал в кусты. Правда, это был шиповник (не смейся!), но падение хоть как-то, да смягчил, пусть и колючками.
К слову об алхимии. Прайд растёт нормально, как обычный человек. Готов поспорить, ты бы сейчас презрительно скривился и прошипел: «Мы не люди, не сравнивай нас!». Но я бы никогда не подумал, что Селим Бредли – самый опасный из всех гомункулов, не знай я правду.
Кажется, на улице опять дождь. Да, в этом месяце нас погода не балует. Навевает воспоминания, правда?
Как тогда, когда ты, мокрый и с прилипшими к телу волосами, влезал ко мне в комнату, а я потом ещё долго хохотал над твоим видом, вспоминая, а ты зло фыркал, но терпел.
Или как тогда, когда мы стояли у окна, а ко мне в комнату неожиданно постучал Ал, а я от испуга и растерянности, что он сейчас войдёт, стукнул тебя по спине, и ты вывалился в окно. Ал до сих пор, если вспоминает, поражается, как ворона за окном могла выучить столько матных слов у людей. Ты ведь потом со мной месяц не разговаривал и строил всякие козни, а я злился. Да, было время…
Знаешь, и всё равно я до сих пор не понимаю, почему ты так поступил, зачем вытащил тот злополучный камень из себя. Ты ведь прекрасно знал, насколько дорог мне и что для меня было совершенно неважно, как ты выглядишь, главное, что это ты, и всё. Я до последнего не верил в это, даже когда тёмно-алая переливчитая грань запульсировала у тебя в лапах. Я всё ещё надеялся, что ты одумаешься, и поэтому не вмешивался. Но ты сделал это, и твоя последняя фраза… В ней ты так извинялся передо мной, верно? Но разве это извинение способно что-либо изменить, кого-либо заменить? Не думаю. Знаю, что нет.
Я хотел хотя бы в этом письме не вспоминать прошлое, но не вышло.
Да и вообще, разве подобное возможно, если всё письмо – одно большое сплошное обращение к прошлому? Ты ведь умер, а я всё ещё пишу к тебе, как к живому, и каждый день в тайне верю, что скоро раздастся стук в окно и за прозрачным стеклом я увижу твоё лицо. И тогда по привычке открою створки и, подавшись вперёд лицом, почувствую тепло губ, а потом мягкие объятия. Я ведь до сих пор так и делаю. Подхожу к окну, раскрываю ставни, закрываю глаза и тянусь чуть вперёд. А потом, натыкаясь на холодную пустоту, до рези в глазах всматриваюсь в ночную темноту, ожидая заметить блёклый сиреневый огонёк во тьме. Всё-таки некоторые привычки действительно неискоренимы. Или это я так настырно удерживаю их при себе, чтобы создать иллюзию того, что ты здесь? Наверное, да. Иначе почему тогда я до сих ложусь на правую сторону кровати и какой-то тысячной частицей души надеюсь ощутить знакомую руку, легко обхватывающую поперёк талии? И едва заметную твёрдость ключиц, упирающихся в спину? А потом счастливо провалиться в сон, чувствуя размеренное дыхание в шею, а утром проснуться от поцелуя в лоб и сделать вид, что ничего не заметил, включая и твой уход?
Да, я всё это помню. И всё ещё жду тебя, Энви.
Жду, что когда-нибудь вечером вновь встречу ответное тепло на губах, а не ледяное дыхание ветра. А утром увижу примятую и нагретую слева кровать, вместо до боли гладких холодных простыней. Я всё ещё жду и надеюсь.
Жду, что когда-нибудь эти письма дойдут до адресата, и надеюсь, что однажды получу на них ответ. Пускай даже понимаю, что этого никогда не будет. Но ведь никто не может запретить человеку надеяться, верно? Хотя можешь не отвечать. Не потому, что ты не можешь, а потому, что я и так знаю ответ. Но всё же...
До скорого, Энви. Спишемся в апреле.
Эдвард Элрик. 03.03.1921
