Boggart

Hold your horses. Hold, hold the border. Don't come closer, Don't, don't let go of me. I'm like porcelain. When you're with me All, all I know is...

-

"Porcelain" - Skott

. - Таким образом, в каком-то смысле каждый из нас, находящихся здесь, миллиарды лет назад был частью зародившейся вселенной, - пальцы бегло проскальзывают по гладкой пластиковой крышке нагревшейся теплом ладони стеклянной баночки, когда я, матернувшись вслед оглушившему звонку над классной дверью, нажимаю на ручку. - Ну а теперь спасибо всем и каждому поклон, всех приглашаем на венчанье в Скон*. Свободны. Я едва успеваю отпрыгнуть в сторону, когда самый шустрый и, насколько я помню эту физиономию, пиздливый семиклассник, проорав налету слова прощанья, скрывается за распахнутой дверью. Худощавая фигура Хантера тонет в море школьников, наперебой задающих вопросы то о проверке своих домашних заданий, то о пройденной на уроке теме. Я безучастно застываю у доски, мельком оглядывая просторный класс. Наш прошлый физик вел своей предмет из-под полуопущенных век. В смысле буквально. Среди учителей он уныло и с тяжелыми вздохами влачил, как и свой потертый кожаный портфель, добродошуную кликуху "Ослик Иа". Мужичок был неплохой, если только не впадал в своего рода нарколепсические припадки посреди фразы на уроке. Старшеклассники его любили, ибо могли свободно сваливать с ужасающе скучных уроков, пока преподаватель предавался утехам с Гипносом, а младшие могли с упоением предаваться утехам в лучших традициях Диониса и Ко, разъебывая классную комнату со свойственной такому возрасту фантазией. Пока Хантер отвечает на вопросы новоиспеченных поклонников его предмета\личности, я замечаю, что со стен пропала добрая половина запылившихся портретов воротил астрономии, физики и математики из прошлого. На их местах повисли новехонькие, хотя и вполне себе бюджетные, распечатки в большинстве своем неизвестных мне лиц, причастных к астрофизике и точным наукам. Цветные, улыбающиеся. Если Морган, проводя свои фундаментальные ревизии, посмеется покуситься на обильные заросли растительности в конце классной комнаты, а судя по его однозначным взглядам туда, произойдет это в скорейшем времени, наш локальный Цербер, завхоз миссис Ленокс, без тени брезгливости откусит физику обе головы. - Висяк поймали, мисс О`Шей? - я оборачиваюсь в конец опустевшей классной комнаты, услышав безэмоциональную усмешку, как по щелчку вырываясь из заторможенного состояния. Надо будет запомнить этот побочный эффект от пилюль. Я прохожу вглубь, двигаясь мимо парт, пока Морган, застыв у шкафа, натягивает на себя черную толстовку, тут же скрывая голову за капюшоном. - Держи, - я протягиваю руку с баночкой белесого грима почти на дне - пережитки моей бурной юности и попытки закосплеить Джека Повелителя Тыкв на Самайн. - На экскурсии будет пара классов из других школ в сопровождении кого-то из администрации. Так что тебе лучше, - я приподнимаю ладонь, пару раз сгибая указательный и средний палец, - прикрыть срам. Морган пару секунд смотрит на меня, затем на баночку, хмыкает и отворачивается. За все полгода, что он успел здесь проработать, к некоторым странностям физика я, как и некоторые другие, контактировавшие с ним учителя, успела привыкнуть. У него прослеживалось какое-то абсолютно наплевательское отношение к педагогической политике и ее правилам, которые он не нарушал намеренно, не эпатировал, но вел себя так, словно все абсолютно правильно, и никогда, выбешивая тем самым географа (заимевшего на него охуенный зуб после истории с вожделенной Долорес) и пару реликтовых достопримечательной в лицах почтенных учительниц, не терял лицо. Всегда до раздражения спокойный и уверенный в себе, с высокомерным и всезнающим, абсолютно непроницаемым лицом. Психологиня на одном из завтраков шепнула, косясь на зависающего с кофе в руке неподалеку от стола старшеклассников Моргана, что наверняка имела место быть какая-то детская травма или что-то неприятное из прошлого, из-за чего теперь мужчина у любой ситуации в первую очередь стремится отыскать яйца и ухватить покрепче, показать "кто папочка", независимо от контекста данной ситуации. Она тогда постучала ложкой по виску и предположила, что у него, возможно, есть какие-либо психопатические наклонности и слишком явная тяга в личностям младше себя. Может быть, он манипулятор, может быть, латентный убийца-педофил-гомосексуалист-масон. А может, опираясь на отзывы занимающихся с ним классов, очень "свой" и из-за этого одновременно самый странный препод, харизматичный и наделенный большим умом, расчетливый и порой излишне хладнокровный, но все же человек с какими-то своими демонами и причинами, имея такое образование и мозги, прозябать в забытой богом глуши. Некоторые толковые ребята из одиннадцатых классов хоть и искренне тащились от физика, но его действий решительно не понимали. В размазано затуманенное визуальное поле прорывается забитая ладонь и резко щелкает перед самым носом длинными пальцами. Меня слегка перетряхивает от неожиданности. Слегка приблизившееся лицо Моргана выражает подавляемое раздражение. Выпрямившись, он поправляет легкую темную куртку - я резво начинаю запускать конечности в рукава своей. - Насколько я помню, мне вроде Долорес в попутчицы прочили? - Прочили. Думаю, не нужно уточнять, почему она отказалась? Хантер согласно кивает, слегка нахмурившись, но только закрывает шкаф, закидывает на плечо рюкзак и все же бросает баночку с гримом в карман куртки. Я едва успеваю развернуться, как его рука ощутимо сжимает за запястье, останавливая и поворачивая за плечи к себе лицом. - Какого...? - Не ерзай, - он слегка склоняет лицо, цепко вглядываясь в мои широко распахнутые от общего охуевания глаза. Хмурит брови, крепко держа ладонями плечи, чтобы не дергалась лишний раз и, не разрывая взгляда, произносит ровным тихим голосом: - Что принимаешь? - Что? Пусти меня, твою мать. - Транква? - Что? - Ты виснешь. - Не выспалась. - И врать не умеешь. - Пусти. - Ты еврейка? - Что, блять? - Отвечаешь вопросом на вопрос, - я закатываю глаза, уловив слабо дрогнувшую на его губах скрываемую усмешку. - Это очень тупой стереотип. А ты что, еврей? - Я Бонд. - Джеймс? - Джордж**, - он самодовольно приосанивается и, наконец, выпускает меня из крепкого захвата. - Ну а я тогда Оливер***, - усмехаюсь, отходя на шаг назад. - А не Джулия****? - я не реагирую на его смешок, понимая, что разговор идет в странное русло, и уже собираюсь поторопить идти на школьный двор к автобусу, но разворачиваюсь обратно к нему. - Что ты рассказывал им? Что-то про часть вселенной. Морган слегка сощуривает глаза и делает шаг почти плотную, занося руку мне за спину, отчего мышцы сразу напрягаются. Распрямляется с поднятым с парты за мной чьим-то забытым учебником в руке. - Ты ведь знаешь о Большом Взрыве? - я киваю. - Он выпустил хуеву тучу энергии и химических элементов, которые позже стали создавать новые, из них же состоят звезды. В человеке в разной степени присутствуют те же элементы и атомы взорвавшихся миллиарды лет назад звезд. Так что по сути мы - звездная пыль. Самая поэтичная хуйня в астрофизике. Я медленно киваю, переваривая услышанное, хотя большим открытием его слова и не стали. Темно-серые глаза смотрят как-то иначе, когда он усмехается, склоняя голову набок, наблюдая за моей реакцией.

***

Автобус до злоебучего Килларни в графстве Керри едет порядка полутора часа, за который дети успевают перейти из состояние возбуждения во всем знакомые отрицание, гнев, торги и смирение. Забитый под отказ автобус пошатывает на ухабах, когда мы проезжаем Ройалоак, минуя пролетающие мимо по обеим сторонам широкие поля, убранные перед скорыми весенними работами, и одноэтажные скромные домики из темно-серых массивных глыб, поросших мхом и виноградом. Ежегодная поездка в Макрос Хаус не вызывает бурного восторга у школьников, излазавших в национальном парке за восемь лет обучения каждый уголок и перепугавших не одно поколение уток в декоративных прудах. Те, что поспокойнее, пытались беседовать с сопровождающими учителями, мной и зависшим на видах в окне Хантером, а буйные вовсю выпускали энергию, то заводя песни, то доебываясь до мистера Крэтчера, пожилого, сухощавого школьного водителя. - Мы не договорили, - внезапно говорит Морган, поворачивая голову прямо и запрокидывая чуть назад. Капюшон слегка спадает с головы, а выдающийся кадык ритмично дергается в такт глоткам из темно-зеленой пластиковой бутылки какого-то холодного чая. Правда, судя по недвусмысленному амбре, австралиец явно не любитель чайных церемоний. - Конкретнее. Я с трудом могу представить, что он имеет в виду, четко понимая, что разговоров за последние пару недель было действительно много, хотя и урывками, так что завести беседу он мог о чем угодно. Вспомнился вариант с моим "употреблением". Слабо морщусь. - Про вашу.. как ее там? - он слегка хмурит брови и чуть сползает по сиденью вниз. - Училка английского. - Миссис Филч? А что с ней? Ну... Она набожная католичка, которая каждый урок языка начинает с пары слов о Боге. Она тебя недолюбливает, хотя она вообще почти всех считает погаными грешниками, достойными гореть в гиене огненной, - я продолжаю говорить скорее машинально, косясь на странно копошащихся Келли и Джима. Разглядеть сложно, но почему-то мерещится, что они задираю каждый свою футболку по очереди, чтобы затем снова опустить, и так по кругу. - Но вообще мутный она персонаж. Так громко и настойчиво кричит о благе богобоязненности и мерзости греха, чуть ли не истерит от осознания, что в Ирландии до сих пор сохранились отголоски кельтского язычества, что наверняка дрочит ночами на распятия у себя в каморке. А их у нее много... Бывала там раз, заносила документы во время карантина, - про то, что пыталась разузнать у нее о возможности воскрешения неупокоившихся душ в нашем мире, я благоразумно умолчала. Это было на первый год моей совместной жизни с живым мертвецом. Чаяния успехом не увенчались: я лишь прослушала двухчасовую инструкцию о богобоязненной благочестивой жизни и напилась отвратительного травяного чая с крапивой и смородиной. - Жуткое место. Для сеансов экзорцизма самое то. - Но причина не в ней, - я оборачиваюсь, удивленная, что он вообще слушал. - По каким-то соображениям, ее до сих пор держат в школе в течение.. скольких? - Сорок лет. - В течение сорока лет. Значит, она нужный для школы персонаж. Значит, глава вашей школы, директор, по каким-то причинам считает ее нужным человеком. Значит, причина всей хуйни в вашей конторке не в учителях, а в администрации, это ведь они, верхушка, выбирают наполнение своей школы. Пытаются воспитать еще один полк бесполезных людей, видимо... - он прикрывает глаза. Автобус подпрыгивает на ухабе и сзади раздается синхронный вскрик и смех. Я несколько секунд вглядываюсь в слабо подрагивающие светлые ресницы, пока он не распахивает глаза как-то слишком резко и не предпринимает попыток сесть по-человечески. - Ты читал Де Сада? - Было дело, - он вынимает пачку сигарет и пересчитывает содержимое, что-то отмечая в голове. - В одной повести его главная героиня - набожная благочестивая девушка, которая всегда пыталась поступать по заповедям и жить лишь для того, чтобы после смерти попасть в рай. Только несмотря на всю эту набожность, а, возможно, и из-за нее, она в итоге и имела пару кровосмесительных отношений, и вышла замуж за отца и убила собственного сына. Полная хуйня вышла, как рьяно она ни крестилась и ни читала молитвы*****. Морган кивает и делает еще глоток из бутылки. Судя по запаху, виски или что-то вроде того. - Банальное дерьмо, но вся эта религия, идолопоклонство, все эти сдерживающие элементы, прописанные кем-то... - он морщит орлиный нос, - создаются сильными людьми для слабых. Слабым всегда нужно во что-то верить, а в себя не получается. Нужно перекладывать на кого-то ответственность за свои действия и решения. Слабым людям нужны кумиры как опора в невъебенно жалком существовании. - Что ты сказал? - я моргаю, цепляясь за высказанную им мысль, и резко поворачиваюсь лицом. Он приподнимает одну бровь, так же поворачиваясь лицом, касаясь щекой спинки сиденья. Я пару минут смотрю ему в глаза, но лишь отрицательно мотаю головой.

***

Не сменяющийся, кажется, с Мезозойского периода экскурсовод заунывным голосом бормочет заученную историю усадьбы Макрос Хаус небольшой группе позевывающих туристов с прибившейся к ним кучке наших школьников. До слуха долетают только обрывки знакомых сведений, пока я выбираю сувенир для сидящего дома взаперти Кобейна. Выбор останавливается на забавной фигурке Брауни с большими глазами и носом-картошкой. Брауни - добряки, это точно, а вот тучи над национальным парком начинают сгущаться, грозясь излиться ливнем. Холодает и я покрепче кутаюсь в поднятый ворот куртки, зябко потирая руки, закуривая в стороне от скопления народа на берегу небольшого декоративного пруда. В нескольких метрах пятерка восьмиклассников зависает с порящим какую-то экзистенциональную тоску Морганом, надвинувшим на нос темные очки и ушедшим глубоко в черный капюшон. Его пальцы отщипывают кусочки от куска белого хлеба и бросают в сторону столпившейся стаи уток на кромки воды. Школьники вряд ли понимают и половину изречений заебавшегося и подвыпившего физика, но внимают с искренним интересом, так же кидая куски хлеба в воду для уток. Никотин проветривает голову, но не выветривает очередной поток мыслей. Черных таких, вязких и уже ставших родными. Уткам от хлеба никакого толка на самом деле. Никаких питательных веществ в нем не содержится, кормить их хлебом - все равно, что жевать резину: жевательные движения есть, расходный материал поступает в организм, но не дает ему абсолютно ничего. Чисто эффект плацебо: набить желудок, но не унять голода, не получить энергии. Тянуть резину, жевать резину, лишь бы отсрочить кончину или убедить себя в ее отсрочке. До меня слишком поздно доходит в свои почти двадцать семь, что я сама жую резину или хлеб, как утки. - Это все красиво, конечно, но чтобы почувствовать дух места и проникнуть в его суть нужно держаться подальше от таких вылощенных туристических объектов. Уходите во дворы, в лесные хозяйства, в ближние поселки, где живут настоящие жители города и носители подлинной информации о его духе и атмосфере. Фигурка брауни оттопыривает карман. Я потираю переносицу, заходясь в неожиданно сильном приступе надсадного кашля, проходя мимо гурьбы школьников с физиком во главе обратно к автобусу. Надеюсь, не вывернет. Дорога обратно к дому почему-то всегда занимает меньше времени. Свет в автобусе водитель предусмотрительно вырубил и даже выключил ирландские напевы, сморенный после организованной на пару с Хантером высадки в алкогольный магазин с последующей конфискацией товара. В тишине и полутьме ехать значительно приятнее, и я искренне желаю, чтобы поездка не заканчивалась как можно дольше. Впервые, кажется, мне действительно не хочется возвращаться в Таллоу. Морган, не раскрывая своих выпуклых темно-серых глаз, шарит по карманам куртки и резко заглатывает сразу три таблетки. Не нужно быть спецом в фармацевтике, чтобы догадаться, что за препараты он жрет на переменах в школе и сейчас. Снова оседает и затихает, принимаясь едва слышно сопеть от подступающего алкогольного сна. Я крепко сжимаю пальцами фигурку брауни в кармане, не решаясь выпустить, будто из страха потерять, а сама все думаю про уток, поедающих хлеб. На очередном ухабе автобус слегка подпрыгивает. Пальцы сжимаются сильнее. Морган сонно что-то бормочет и безотчетно склоняет голову к моему плечу. Через пару минут я чувствую, что он, ощутив относительно горизонтальную поверхность, окончательно укладывает голову на мое правое плечо и уже явно засыпает. Где-то на задворках колотит ознобом, но странным образом получается сдерживаться. Сквозь слои одежды справа чувствуется явное живое тепло и слабо вздымающаяся в такт дыханию грудь. Мне совсем не хочется возвращаться в Таллоу. - Хантер? Спишь? - я слегка склоняюсь, шепча это ему в макушку, но ответа не получаю. - Уезжайте отсюда, Хантер. Сколько бы времени ни прошло, вы все равно останетесь чужаком для них. Уезжайте, Мур. Не в Австралию, так в другие города, но подальше от провинции. Не здесь. Вам здесь не место, уезжайте первым же рейсом. На мой едва слышный почти скулеж ответом служит только мерный гул работающего мотора. За темными квадратами окон стремительно проносятся смазанные огни придорожных фонарей и неон редких встречных заправок. Я слышу отголоски своих детских поездок с отцом по Детройту. Тогда все было иначе. В мягкой полутьме мерцают блуждающие огни, как на дремучих болотах. Неимоверно клонит в сон. Я все же позволяю себе разжать пальцы на фигурке брауни и чуть сползаю на сиденьи, опираюсь щекой о макушку спящего физика.

***

Морган раздраженно стряхивает мою руку со своего локтя, все еще злящийся на то, что я решила его проводить. На самом деле он вполне сносно держится на ногах и соображает, разве что не может вставить ключ в замочную скважину, но сегодня был последний день перед весенними каникулами, а значит следующую неделю мне снова предстоит провести практически в четырех стенах своего запаянного аквариума. Хантер матерится сквозь зубы, но все же вставляет ключ и проворачивает. Мои глаза цепляются за обшарпанные, пошедшие трещинами стены третьего этажа, изобилующие разнонаправленными надписями от признаний в любви до революционных призывов. - Тебе отдельное приглашение нужно? - я обращаю внимание на оставленную открытой дверь и, неловко кашлянув, шагаю в прихожую его квартиры, захлопывая за собой. Необжитость помещения набрасывается резко, будто из-за угла. Во всех немногочисленных маленьких комнатах по-прежнему стоят коробки с вещами, некоторые даже не распакованы, другие сиротливо притаились в углу. Голые, окрашенные темно-желтым стены, практически нет мебели за исключением старого дивана еще от первых жильцов времен образования ИРА, вероятно, распахнутый шкаф с аккуратно сложенной одеждой, укрытый пустыми бутылками и пачками сигарет, какими-то листками с записями и бумажными комками, стопками тетрадей из школы и учебниками оттуда же. Морган объявляется на кухне, убранство которой тоже слегка обескураживает. В холодильнике, судя по его скептическому взгляду в его нутро, чуть больше, чем ничего; на крепком столе в углу полная окурками пепельница, опять пустые и полные бутылки со спиртным; пакетик с какими-то явно не разрешенными медикаментами в углу подоконника и огромные стопки книг, расставленные по всей квартире, то же обилие странных листков с нечитаемым из-за невнятного почерка содержимым. Я прикидываю в голове, что в Таллоу Хантер живет уже больше полугода, но хата выглядит так, будто в нее въехали только вчера. Я перевожу растерянный взгляд с мелькающего синим огня под чайником на спину, затянутую тканью темной футболки застывшего у окна, у приоткрытой верхней форточки. Я слышу, что он как-то загнанно сипло дышит, поминутно затягиваясь и закашливаясь, трет шею и оттягивает ворот футболки. Ладонь осторожно ложится на острую лопатку справа. Он тяжело выдыхает, слегка вздрагивая. - Хантер? Что не так? - Дышать нечем, - он снова оттягивает пальцами ворот футболки и я, заглядывая ему за плечо, только сейчас замечаю, что руки слегка подрагивают. Пепел с сигареты сыплется на подоконник. Под ладонью чувствуется, как напрягаются и чуть ли не каменеют мышцы, как легкие наливаются кислородом. Он нервно проводит ладонью от лба к затылку и снова затягивается, сильно жмурясь. - Здесь дышать нечем. Тупо задыхаться только, - от его вечно литературного правильного языка остаются только отголоски в рваной непоследовательной речи. Он запрокидывает голову, огромными глазами уставляясь в пошедший трещинами потолок и глубоко вдыхает, бегло облизывая губы. Под ладонью ощущается живое тепло и надежно запаянное внутри странное безумие. - Душит все. Только, блять, задыхаться. - Уезжай отсюда. Слышу невеселую усмешку, но, кажется, его отпустило. Мур. Море. Мор. - Некуда мне уезжать. Пока некуда. Я опускаю взгляд на секунду, обдумывая сказанное им. Густой приглушенный свет от лампочки в потолке вытягивает плотные тени предметов, расстилая их на полу. Я ловлю себя на том, что безотчетно, хоть и слабо поглаживаю пальцами выступ его лопатки через тонкую ткань, и одергиваю руку. - Сама-то хули не уедешь? Таблетки просто так не жрут горстями и не выблевывают потом в сортире. - Не могу. Он поворачивает голову, насколько может, в мою сторону, скептически косясь. - Я тот самый слабый человек, которому нужна вера во что угодно, кроме себя. Я сталкиваюсь с жестким темным взглядом, когда он вдруг полностью разворачивается и располагает ладони на моей шее, притягивая ближе, вжимаясь лбом в лоб. Сглатывает и стискивает зубы, судя по проступившим желвакам, и я стараюсь смотреть куда угодно, но не в темно-серые глаза. - Можешь. Ты, блять, можешь уехать. Иллюзия Понцо, помнишь? - я киваю слабо из-за сжимающих шею с задней сторону ладоней. - Это все только здесь, в голове, - от него все еще заметно разит виски и свежим сигаретным дымом и я запоздало понимаю, что сильно влипла, когда, стоит ему резко отстраниться, чувствую какое-то забытое ощущение затягивающегося внизу живота узла. Узел и петля. Он кидает в мою сторону со звоном приземляющийся на столешницу портсигар и выходит из кухни, овевая на секунду дымом и терпким запахом парфюма. - Если собралась оставаться, то можешь ложиться на диване. Я киваю самой себе и дрожащими пальцами, совсем потеряв способность связно соображать, поднимаю портсигар. Внутри - аккуратно сложенные в ряд косяки.

***

В опустевшем классе отстукивает рваным ритмом ручка о поверхность заваленного тетрадями стола. Пальцы добела сжимают пластмассовый стержень, вдалбливая в твердую поверхность колпачок. Справа - стопка непроверенных рефератов, от вида которых воротит не меньше, чем от столовской похлебки. Слух обострился, кажется, до того, что можно расслышать, как мел скрипит по доске в соседнем классе, хотя время позднее - после седьмого урока в стенах школы остаются только подневольные педагоги и детишки на продленке. Ручка сама собой выскальзывает из крепко сжатых пальцев и улетает куда-то под первую парту. Я с шумом опускаю голову ниже, пропуская взлохмаченные волосы сквозь пальцы, крепко сжимая гудящий череп ладонями, впиваясь ногтями в кожу. Мор, мор, черный мор в черном море. Здесь действительно тупо нечем дышать. Стул скрипит ножками по старому деревянному паркету, когда я, пошатнувшись, поднимаюсь. Пальцы судорожно оттягивают тугой ворот застегнутой под горло рубашки, разрабатывая больше места для свободного дыхания. Окно поддается со второй попытки, объемным потоком впуская в классную комнату влажный весенний воздух. Я запрокидываю голову, крепко цепляясь пальцами за края рамы, и тяжело дышу через рот, посекундно облизывая сухие губы. В голове будто мутнеет и темнеет от неожиданно ворвавшегося в организм кислорода. А дышать все равно нечем, все так же душит. Я понимаю, что слабо отдаю себе самой отчет в собственных действиях, когда быстрым шагом дохожу до двери и распахиваю ее, оставляя класс открытым. Хватает и пары минут, чтобы с первого этажа добраться до двери кабинета физики на третьем. Беглым взглядом окинуть пустующий класс и приподнявшего бровь в ответ на мой внезапный визит Хантера, корпящего над стопкой однотонных тетрадок. Я делаю пару шагов вперед, с силой цепляюсь за ворот его черной рубашки и рывком поднимаю на ноги, тут же пришпиливаю к пустой школьной доске спиной. Глаза различают только ошалевший от неожиданности и расширенный темно-серый до секунду до того, как губы настойчиво накрывают полураскрытый в немом вопросе рот. Я только сильнее сжимаю пальцами его шею и плечи, придавливая всем телом к доске, чувствуя, как он слегка размяк от шока. Голову непозволительно сильно ведет, мотает в стороны, будто после десятого круга на американских горках, и вовсю крутит в самом низу живота, вызывая холодок под непроизвольно сгибающимися коленями. Губы мягкие, обветренные, с тем горьковатым привкусом недавно выкуренной сигареты и только спустя несколько секунд начинают двигаться в ответ. Ладони крепко сжимают ребра и талию, пригвождая намертво. Возникает мысль, что я просто порву ему лицо до крови, настолько потеряно наличие отчета в своих действиях. Но крепкие ладони сжимаются на моих бедрах и слегка отталкивают, не разрывая поцелуя, поворачивают так, что уже моя спина прислоняется к холодной доске. Руками жадно шарю по спине, сжимая проступающие мышцы и обводя выпирающие разлеты лопаток, задыхаясь от горячих касаний рук сквозь одежду и чужого дыхания на своих губах, запаха, наполняющего голову, заражающего своим дурманящим ядом.

***

Ледяная бутылка Абсолюта ощутимой тяжестью перекатывающейся жидкости давит изнутри кармана, издавая характерный звук при каждом шаге. Под подошвами скрипят обнажившиеся после таяния снега камни и грязный песок, прошлогодние бычки и собачье дерьмо. Иду я совсем не быстро, но частенько позволяю себе застыть и запрокинуть голову. В звездное небо смотреть опасно: вперишься взглядом в какую-нибудь одну мерцающую точку и вот уже спустя пару секунд не можешь ни моргать, ни взгляда отвести - все теряет очертания и формы, укрываясь глубоким черным, видимой и единственно важной остается эта монотонно светящая точка на самом дне, в самой глубине. Нечеткие квадраты горящих окон на фоне бурой кирпичной стены, каких множество в родном дворе, проглядывают сквозь витиеватое кружево голых ветвей черных деревьев по сторонам от разъебанной и уже слишком старой, чтобы упоминать об этом, детской площадки. Я останавливаюсь, не доходя до дома всего каких-то метров двести, и окидываю взглядом едва различимые очертания железных перекладин качелей и низкой карусели, протяжно скрипящей от каждого дуновения. Облупившаяся краска, матовые блики от далеких фонарей, молочный пар изо рта. Не слышно практически ничего, только отголоски дальней дороги и неразличимые голоса где-то на фоне раскрывающихся дверей подъезда, одиноко отдающиеся шаги заблудшего в ночи прохожего. Я запрокидываю голову, вглядываясь сквозь паутину ветвей в черное панно с россыпью мелких звезд. Мысли текут внятно, но очень неповоротливо, будто шатуны по зиме. Я касаюсь кончиками пальцев холодной поверхности бутылки в кармане и все же смаргиваю с себя минутное наваждение, продолжаю путь к дому. - Где была? Во второй раз уже, между прочим, - Курт приваливается к косяку дверного проема гостиной, складывая руки на груди. Время уже за полночь, и я мысленно отмечаю, что он снова дожидается. Прислоняюсь спиной к двери, молча глядя на него, такого, кажется, родного, знакомого с этой отросшей щетиной, длинными патлами цвета пшеницы, чистыми голубыми глазами, как раз как небо в это весеннее время. Смотрю, разглядываю черты и молчу. Кобейн приподнимает брови в немом вопросе, хотя и так можно понять, что он порядком раздражен. Я шмыгаю носом и, не разуваясь, в легкой куртке прохожу на кухню, жестом руки указывая ему за собой. Курт что-то невнятно проговаривает сквозь зубы, но идет следом. Глаза его, присевшего за старенький стол под светом желтоватой лампочки напротив меня, расширяются при виде мастерским движением руки вынутой из недр кармана бутылки водки. - А без этого никак? - Никак, - я со звучным стуком приземляю меж нами два граненых стакана времен еще моей бабушки и без лишних раздумий наполняю свой почти до краев под внимательным недоверчивым взглядом напротив. Холодная жидкость адски раздирает горло и пищевод, леденящим комком проскальзывая по глотке вниз. Меня моментально передергивает и выбивает выступившими на нижних веках слезами, которые я с трудом подавляю, глубоко вдохнув через нос. Пальцами зачесываю волосы назад и перевожу взгляд с потолка на внимательно вглядывающегося в мою шею Кобейна. Ладонь тепло ложится поверх сонной артерии, накрывая заодно и багровеющий кровоподтек. Он моргает и переводит взгляд на мое лицо. Я только выдыхаю и опускаю взгляд, обхватываю себя за плечи, откидываясь на спинку скрипучего стула. Левую ладонь словно до сих пор ощутимо жжет от соприкосновения с меткой на шее. - Начать, наверное, стоит с ответа на вопрос, - я поднимаю глаза, следя за его реакцией. - Прошлой ночью я была у нашего физика, Морган Хантер, я про него упоминала как-то. Давно, - Курт медленно кивает, не отрывая взгляда. - Мы переспали. Мой домовой молчит и только смотрит, но видно, как на секунду раздулись ноздри от мощного вдоха сильно сдерживаемой реакции на слова. - Если ты раскаиваешься и пришла исповедаться, то не стоит. - Нет. Я не раскаиваюсь. И поговорить я хотела не об этом, - даже со стороны я слышу, как голос не изменяется, если только становится еще более мягким и успокаивающим, хотя от этого произносимые слова звучат еще более дерьмово. - Сейчас я попрошу тебя просто сидеть и слушать и не перебивать, даже если невтерпёж будет вставить комментарий. Это очень важно, Курт, - он молчит, смотрит, но все же кротко кивает. Я только мысленно отмечаю, что взгляд слегка меняется. Глубоко вдыхаю, снова зачесывая волосы на затылок пальцами, подтягиваю к груди одну ноги, согнутую в колене. - У меня в последнее время было очень много времени обо всем подумать, сам знаешь. И вот я обдумывала все это, смотрела на свою жизнь в последние пять лет и не пришла абсолютно ни к какому выводу. Словно прошло не пять лет, а каких-то два месяца. Я просто поняла, что абсолютно ничто не менялось на протяжение целых пяти лет. Это застой, это трясина, болото и полная бессмыслица. И причина всего этого только во мне. Знаешь, один парень сказал мне однажды, что слабым людям всегда нужны объекты, на которые можно перекладывать ответственность за свою судьбу и свои действия. Слабым людям еще нужны такие... якоря, что ли, чтобы чувствовать почву под ногами, держаться на своем уровне и не улетать к хуям в космос, потому что там страшно, там незнакомо и небезопасно. Там не их уровень. Этот самый парень будто въебал мне под дых и вывел из коматозного состояния пяти лет, когда я была на какой-то воображаемой орбите, не соприкасающейся с реальной жизнью ни под каким углом. Я пять лет грезила какими-то мечтами, которые тут же гасились, жила с романтичным мертвецом под боком в старой рок-н-ролльной хибаре, считая, что я многим отличаюсь от своих соседей. На самом деле нет. Я так же ходила на нелюбимую работу, идея которой была просто дымом; так же отключалась от реальности в своих фантазиях, разве что не с помощью веществ и алкоголя как они; так же жила с какими-то фантомными почти реальными мечтами, с тобой; точно так же привязалась к якорю и боялась сделать хоть движение, потерять эту связующую нить и улететь к хренам со дна; я точно так же двигалась по кругу без отклонений и жрала собственный хвост, - я усмехаюсь и сжимаю переносицу, успокаивая подступающий ком в горле. - С этим парнем я переспала прошлой ночью и сейчас думаю, это было лучшее, что я испытывала за последние четыре года. Представляешь? Всего лишь секс. Насколько была бессмысленна жизнь, раз даже такая мелочь вызывает столько эмоций? - Видимо, он действительно хорош. Я пропускаю его процеженный сквозь зубы комментарий, запальчиво наливая себе водки по самые края, через которые жидкость успешно переливается на столешницу, и залпом закидываю в себя, чуть не подавившись. Стекает по шее под футболку, вызывая мурашки. Я мотаю головой, уже чувствуя подступающее штормовое состояние. Свистать всех наверх, вы отсыпались пять лет, морские крысы! - Дело не в нем. Дело не в тебе. Дело в том, что я такая. Я была такая до тебя и в момент, когда ты появился в моей жизни. Слабая, одинокая, пугливая и излишне мечтательная, что сразу привязала себя к тебе. Ты мой якорь. Привязала, чтобы была причина раз за разом возвращаться домой, чтобы была причина, по которой я не выезжаю из Таллоу, оправдание, почему не завожу отношения, почему не общаюсь близко с людьми, почему, несмотря на все свои амбиции и тайные желания, не реализую их, а продолжаю влачить жалкое поприще учителя музыки в местной школе. Жалкому и ничтожному существованию необходимо оправдание. Когда есть оправдание, все выглядит не таким хуевым. Ты был моим оправданием. Якорь, - я вытягиваю руку через столешницу и с грустной усмешкой поверх сжимаю его ладонь своей, чувствуя слабое тепло мягкой кожи. Домовой будто вовсе не слышит меня, застывший с уставленным в одну точку взглядом. Я поднимаю глаза с наших рук на его лицо. - Ты был прекрасной и самой красивой сказкой, Курт. Я и в детстве бы не придумала, что такое бывает. Я не стану пытаться понять, кто же ты: дух, домовой, оживший мертвец или просто моя галлюцинация, которую никто и никогда не видел. Не стану. Пусть это останется без ответа. Я просто хочу сказать, что это была волшебная сказка, под стать всем самым крутым рождественским историям, - я крепче сжимаю пальцами его ладонь, вынуждая поднять взгляд. Выражение глаз на секунду прошибает диким чувством вины, но я только чуть сильнее перегибаюсь через стол, сжимая его ладонь, заглядывая в глаза. - Но она слишком затянулась и сейчас ей пора закончиться. Пару месяцев назад я действительно злилась, но сейчас понимаю, что ни о чем не жалею за все это проведенное с тобой время. - Хочешь ты чего? - он едва разлепляет губы, проговаривая это, и тоже отпивает водку из стакана, тут же слегка закашливаясь. Я переплетаю наши пальцы, чуть сжав их. - Сейчас я хочу отвязаться. Это не может продолжаться вечно. Я хочу отпустить этот якорь и улететь куда угодно, но только не оставаться здесь и дальше, - я сжимаю его пальцы сильнее, тяжело сглатываю, слыша, как кровь шумит в ушах и стреляет в висках пульс. - Я знаю, что ты не живой человек, Курт. Я знаю, что ты не будешь слоняться по всему Таллоу в поисках пристанища, как не делал этого никогда раньше. Я хочу, чтобы тебя больше не было, - он шумно медленно выдыхает через нос. Я чувствую, как в груди что-то колется, но только крепче перехватываю его готовую ускользнуть руку, вынуждая слушать меня до конца, как бы жестоко это ни было. - Не знаю, что ты или кто ты, Курт ли Кобейн вообще и был ли им когда-нибудь, существуешь ли ты за гранью моего воображения и вне пределов моей видимости и слышимости, вне меня - не знаю. Но знаю, что подобных мне еще тысячи, таких же одиноких и потерянных, которые нуждаются в настоящем друге и якоре. Ты им нужен и если ты можешь что-то делать, то делай это. А если ты - только продолжение меня... - я переворачиваю его ладонь, вглядываясь в линии на внутренней стороне, и слабо усмехаюсь. На щеке ощущается что-то омерзительно прохладное и щекотное. Поднимаю слезящиеся глаза на него. Изображение домового дрожит из-за застоялых слез у нижних век, будто он уже начинает испаряться и терять телесную форму, распадается словно мираж, - я хочу, чтобы ты ушел. Не из квартиры, не из города, - голос начинает ощутимо дрожать, - от меня и из меня ушел. Ты дал мне очень много и я никогда не смогу забыть это, но сейчас... Уходи. Уходи. Я тяну свою руку на себя, тут же встречая сопротивление вцепившихся в нее тонких пальцев и мутно-голубой взгляд напротив, чье выражение я совсем не хочу прочитывать. Я с силой выдергиваю руку, тут же прижимаю к груди и залпом опустошаю от водки граненый стакан. Желтая лампочка под потолком неподвижно мерно освещает безликую конуру, именуемую кухней. Нагревшаяся до комнатной температуры бутылка Абсолюта вскоре лишается содержимого. Кобейн неподвижно сидит, тупо глядя в стол. Я заливаюсь финской водкой и крепко прижимаю руку к основанию шеи, уже не сдерживая почти беззвучные рыдания. Крепкий якорный канат перетирается насквозь. Я ловлю взгляд Курта своими пьяными расфокусированными глазами лишь перед сном, когда в ванной стою у зеркала. Он проходит мимо в гостиную, задержавшись на мгновенье светлой тенью в дверном проеме. Я машинально фиксирую в памяти его белую футболку с самодельной надписью, чистые голубые глаза, светлые волосы и мысленно закрашиваю это все глубоким темно-серым и непроглядным черным, поглощающим весь свет и все формы за исключением той самой единственной непрерывно мерцающей звезды. Прежде чем отправиться спать я принимаю выданные знакомым Хантера (поставщиком всяких интересных триповых вещиц от травы до мескалина) таблетки класса нейролептиков, надеясь, что вся причина в этом.

***

Таблетки комом встают в горле, распирают стенки во все стороны, и дышать разом становится гораздо тяжелее. Перед резко распахнувшимися глазами предстает бледно-серое полотно потолка, смазанным пятном проходящее поверх радужки, когда я слегка сгибаюсь с пробившим приступом сухого кашля. Когда плечи и грудь перестают содрогаться от толчков изнутри, исподлобья оглядываю собственную комнату и с шорохом падаю обратно на подушку. Взгляд вроде поверхностно скользит, не углубляясь в детали, зажатые меж расщелин в полах и трещин в стенах, меж страниц книг, оглядывает бледное пространство. Вроде только поверхностно, но уже в который раз за два месяца. Ровнопрямоугольное полотно потолка о четко очерченных границах на стыке со стенами мутно отсвечивает проступающим утренним светом из окна. Границы, теперь я замечаю, раскрошенные и размазанные от дешевой облупившейся краски, от отклеившихся краев обоев, с мелкими пробоинами и углублениями. Зубастая прерывистая линия антрацитовых высоток на горизонте, оттеняемая розовеющим на востоке заревом в мутных кучных облаках, огражденная километрами пути и оконным стеклом за слабо трепыхающимся кружевом старой занавески. Солнце не пускает лучей, пускает только бестелесные тени от письменного стола у окна, стопок книг и тетрадей, сухой осенней "икебаны" из листьев. Прохладно, тонко веет сквозь щель в оконной раме запахом приходящей весны и тяжело тянет из кухни чем-то горелым, но последний факт не становится катализатором для раннего подъема. Глаза косятся в сторону безмолвного будильника на прикроватной тумбочке. Шесть утра ровно. Ровно разделяют стрелки на две половины четко очерченных круг циферблата. В мутном от недавнего сна сознании в очередной раз мелькает мысль, что вчера я легла едва ли в три часа ночи, подхваченная неожиданным порывом хитровыебанного вдохновения, отбившего всякое желание прижаться к горизонтальной поверхности. За мутно-белым влажным туманом, мерно стелящимся до самого горизонта не разглядеть наш сонный муравейник. Моя двадцать седьмая весна терпко пахнет табачным дымом и полевыми цветами. В голову не лезет ни одна стоящая мысль, только тягуче-тянущее, предвкушенное и неискушенное, протяжно давящее пластом на разморенное сном слабое тело. Я потираю ладонью глаза, вслушиваясь в тихие шорохи из расщелины в двери. Шумит вода, звенят приборы, что-то жарится. На пути в ванную споткнуться о стоящий в прихожей чемодан и тихо чертыхнуться под нос в утренней тишине. Потом плеснуть ледяной водой во все еще заспанное лицо, растереть глаза. Взгляд с отображенного на зеркальной поверхности, пошедшего растекающимися прозрачными каплями лица проскальзывает на покоящийся на бортике раковины пузырек, наполовину полный белыми пилюлями. Я обхватываю холодную скользкую баночку пальцами, поднося к глазам. Кажется, в последний раз я принимала их месяца три-четыре назад, пока в них, казалось, была заключена какая-то сакральная надобность, исчезнувшая сейчас. Ноги неслышно касаются пола, когда я пересекаю дверной проем кухни, на секунду замирая, вглядываясь в худощавую фигуру, в странной позе замершую над плитой. Прижав к полке предплечьем тетрадный лист, он в очередной раз затягивается и той же рукой записывает что-то на листке, хмуря брови и поджимая губы. Кажется, даже не замечает постороннего присутствия. Завтрак на сковороде грозит сгореть от количества выделенного ему внимания доморощенного "кулинара". Он не ведет и ухом, когда я приближаюсь, только ощутимо вздрагивает, просыпаясь, стоит руками крепко обвить обнаженный пояс, прижать ладони к мерно вздымающейся груди. Кожу рук обжигает от тесного соприкосновения и голову слегка ведет, из-за чего приходится прижаться виском к его левой лопатке. Шум в расширяющихся от поступающего кислорода легких отдает в моей опустевшей черепной коробке. Одну ладонь его рука прижимает поверх к левой половине своей грудной клетки. Заключенное в блокаду ребер сердце бухает глухим набатом, пульсируя отзвуком в центр моей ладони. Я прижимаюсь губами к голове небольшого чернильного лиса на его спине слева и прикрываю глаза. Обогрев как от печки. Вешняя сентиментальность вынудила бы меня днями напролет ходить по квартире и осматривать, запоминать каждый ее уголок, постоянно шугаясь мысли, что скоро придется расстаться с родной хибарой. Но чемоданы собраны, деньги на поездку в пока еще неизвестном направлении отложены, попутчик выбран, бумаги о продаже квартиры подписаны. Скоро сюда въедут новые жильцы, будут устанавливать свои новые порядки, может быть, останутся надолго, заведут семью или будут развивать уже имеющуюся, переставлять вещи, выбрасывать и притаскивать новые - жить, словом, в своем маленьком муравейнике. Только спустя пару месяцев после исчезновения Курта я поняла, что совсем не зафиксировала этот момент в памяти. После разговора на кухне, а точнее - моего монолога под бутылку Абсолюта, он находился будто бы живой, но безмолвной тенью где-то рядом, проходил мимо, сидел на подоконнике, бренчал на гитаре излишне тихо, когда я возвращалась домой. Исправно ходила на работу тогда, учила детишек, а после, дождавшись физика, заваливалась вместе с ним к нему же на квартиру или на крышу какой-нибудь заброшки, где пили вино и водку, вели долгие разговоры, устраивавшие штурм мозгам, бесчисленно целовались и трахались, что устраивало штурм уже органу в грудной клетке. Просто однажды я вернулась домой, закинулась таблетками и вдруг поняла, что Курта нет дома, но не придала этому значения. Решила, что он ушел на чердак. Забылось само собой, и минуло уже пару месяцев, когда я поняла, что он больше никогда не вернется, куда бы ни делся. Долгое время верила, что дело в таблетках, а Кобейн в действительности был лишь галлюцинацией беспомощного мозга в не менее тщедушном тельце, желавшем найти хоть какую-то опору в лице пусть даже воображаемого фантома. По сути, его же кроме меня никто и никогда не видел, а оставшимся футболкам, пропахшим его запахом и листкам с набросками песен, можно было найти вполне вменяемое объяснение. Жизнь продолжала идти своим чередом, несмотря на все эти изменения. Пенни за год забеременела еще одним, а Дерек начал ходить налево от пузатой жены, исправно прощавшей его загулы после искренних извинений и подарков. Мама съездила еще в три страны на курорты вместе с Нилом, они оба постепенно старели, что отчего-то стало для меня слишком заметным и очевидным. Отец начал чаще пить, волшебным образом просыхая перед очередным вызовом в участок, и исправно нес службу, оправдывая свою репутацию, за тенью которой не вдавались в подробности жизни одинокого спивающегося старика. У директора Коупа в прошлом году случился сердечный приступ после того, как сын попал в аварию и едва не умер. Долорес успела странным образом спеться с географом и образовать своего рода локальный гадюшник, с аппетитом перетиравший все школьные сплетни и события. Хантера несколько раз грозились уволить за неподобающее для учителя поведение и излишне панибратское общение с учениками, а я все сильнее отдалялась от школьной программы, относясь к профессии учителя, скорее как к подработке. Музыка впервые за долгое время писалась сама собой и даже штрафы и упреки не могли заставить упустить этот момент. Кобейн не возвращался. Мама дивилась внезапным изменениям в жизни старшей дочери и готова была почти придушить себя голыми руками, когда познакомилась с Моро даже в качестве моего просто коллеги. Настрого предупредила, что до добра этот забитый не доведет. Я слушала и потом вспоминала прекрасного во всех отношениях Дерека. А еще Пенни, прощавшую ему измены. Свои отношения с Хантером мы даже между собой никак не обозначали, в школе продолжали курить и зависать на переменах, после - время от времени встречались где-нибудь. Последней каплей стало решение уехать из тихого Таллоу вместе. Последней каплей для каждого из упомянутых личностей. - Висяк словила, О`Шей? - я моргаю, поднимая голову, когда он разворачивается в крепко сжатом кольце моих рук лицом ко мне. Я слабо усмехаюсь, не отрывая взгляда от темно-серых глаз в пушистых ресницах. Морган опускает голову и упирается лбом в мой лоб, большими пальцами ладоней поглаживая скулы. Я прикрываю глаза, медленно выдыхая, крепче вжимаюсь лбом и туловищем в горячее тело, все еще чувствуя под рукой тяжело бухающее сердце. Чувствую, трется кончиком своего орлиного носа о мой в россыпи проступивших по весне бледных веснушек и голову снова ведет, стискивает в низу живота и под коленями от невыносимой нежности. Он дышит медленно и тяжело, словно зараженный какой-то жуткой, не поддающейся лечению болезнью, о которой вещают поэты и писатели и которой нет названия. Наверное, дело в том, что он слишком живой. За последний год я успела заразиться от него этой дрянью. Губы пересохли и я с трудом размыкаю их, силясь что-то сказать, потому что сказать очень хочется, необходимо, но не могу понять, что конкретно. Уж точно не всю эту романтическую хрень. Ладони опускаются с его груди и спины на узкие бедра, накрывая слегка выступающие тазобедренные кости. Чуть отстраняюсь, все еще чувствуя теплые ладони на своих щеках и дыхание на лице. - Год назад я практически ничего о тебе не знала, - я вспоминаю, как не имела понятия ни об одном факте его биографии из прошлого, - но мне почему-то было плевать. Бывали ли вы когда-либо в Ирландии, которую директор Коуп, моя мать, Пенни и Дерек зовут своим домом? Наверняка побываете и точно не пожалеете. Наверное, я никогда не была в Ирландии: я все еще не могу назвать ее своим Домом.