Молчание

Два часа ты сидишь в моем кресле почти неподвижно, и все эти два часа молчишь. Я растерянно топчусь неподалеку, время от времени присаживаясь на диван. С дивана я поднимаюсь и скрываюсь в кухне (именно так — скрываюсь), где бессмысленно переставляю с места на место предметы когда-то нашего общего, а теперь только моего, личного (отвратительно холодное, бездушное слово) обихода. И снова возвращаюсь в гостиную. И снова сажусь на диван. И так на протяжении двух часов. Несколько раз я успел предложить тебе чаю. И кофе. Но ты не ответил ни разу. Ни да ни нет. Ты продолжаешь смотреть в жерло камина, будто его прокопченное чрево таит в себе великую бесконечность, и ты потерялся в ней, и блуждаешь в поисках ответа на вопрос, истерзавший тебя. То, что ты  истерзан, не требует доказательств. Мне неуютно. Твое молчание меня тяготит. Два часа странного ухода в себя… Джон, у тебя появились свои чертоги? Если это так, то не думаю, что они пришлись бы мне по душе. Мне очень хочется сесть напротив и заглянуть в твое лицо — усталое, постаревшее и почему-то чужое. Но я не решаюсь. Я не в силах прорваться в рожденный тобою вакуум, как непроницаемая стена он окружил мое кресло и тебя, утонувшего в его усыпляющей мягкости. Я очень хочу, чтобы ты уснул. Я накрыл бы пледом твои колени и наконец вздохнул с облегчением. Потому что видеть тебя таким я уже не могу. Огонь в камине вот-вот погаснет, но «подкормить» его я не решаюсь тоже. Я не в силах проникнуть в отвоеванное тобою пространство. Ты делаешь это сам — подбрасываешь поленья автоматически и очень быстро. Но я успеваю проследить и запомнить каждый твой жест. Простое, привычное глазу действие кажется мне полным скрытого смысла. Джон положил в камин поленья… Джон положил… Чертовщина какая-то! Я слежу за тобой настороженно, словно все твои жесты исполнены таинства, и в любую минуту ты растворишься в воздухе, оставив меня в полнейшем недоумении: что это было? Ты продолжаешь молчать, и когда я негромко произношу твое имя, зову тебя, пытаясь вывести из пугающего оцепенения, даже не поворачиваешь в мою сторону голову, еще крепче обхватывая пальцами подлокотники кресла, будто опасаешься, что я выдерну тебя из него насильно. Ну что ты, Джон… Разве же я смогу? Молчание разрастается до гигантских размеров, оно огромно, могущественно, непобедимо. И я покоряюсь. Я больше не пытаюсь тебя окликнуть. Не предлагаю чай. Или кофе. Сижу на диване и жду. От громкого треска уголька в камине мы оба синхронно вздрагиваем и поднимаемся: я — с дивана, ты — с кресла. Ты уходишь, подложив в огонь еще одно небольшое поленце, и все во мне вдруг замирает. Ноги становятся ватными и отказываются держать. Я падаю в кресло, и тепло, которое ты так щедро ему отдал, обнимает меня жадно и страстно. Так страстно и так жадно, что я не в силах сдержаться — дрожащий, полный мучительного ожидания стон вырывается из моей груди — из такой глубины, из такой бездны, что я сам не отважусь туда заглянуть. Потому что там есть ответы. И я их давно уже знаю. Но как же я их боюсь. В моей опустевшей гостиной царит лютая, голодная стужа. Как и в моей опустевшей жизни. Контраст с объятым пламенем креслом, которое ты для меня согрел, убийственен. Приходи, Джон. Пожалуйста, приходи. Садись в мое кресло. Молчи. Я готов полюбить даже твое молчание. И готов навсегда отдать тебе свое кресло. И, может быть, в один из самых невыносимых дней, когда ветер за окнами будет особенно яростным, когда небо нависнет над Лондоном всей своей тяжелой громадой, когда твоя истерзанность станет смертельно опасной, я не выпущу тебя из него.