Сад нераскрывшихся цветов

Осень вечно роняет слезы. За это я не люблю ее: она рыжая, печальная, продрогшая и измученная. Не то что расцветающая молодая весна. Мокрые ржавые листья клеятся к стеклу, будто просятся внутрь. А я прикладываю ладони к его мутной от дождя глади и разглядываю почерневшие узоры, венами пронизывающие некогда кленовый наряд. И что-то под ребрами жрет меня, тянет, мучает. Но только тело тут не причем: это не травма, это не болезнь, это — тоска. Я знал, каково это — испытывать одиночество. Но сегодня оно не было приятным. Не было приятным и вчера, позавчера, и даже неделю назад. В «Хартвуде» все некогда теплые мне чувства становились горькими и тяжелыми. Но я знал, что делаю это не ради кого-то, а ради своей семьи. Не будь меня рядом, все наладится. Ведь то, из-за чего мои родители изводили друг друга, — единственный сын. Чем дальше я, тем холоднее мне, но теплее им. По крайней мере, мне хотелось так думать. — Нил Уэбб, — прервал мои размышления учитель, и я тут же оторвался от себя самого, недоуменным взглядом окинув мистера Бронкса. — Так сколько новелл в «Декамероне»? — Сто, — ответил я, заставив присутствующих заскучать. Видимо, те ожидали, что я ошибусь, и уже приготовились смеяться. Все равно было только Леоне, с пренебрежением разглядывающей иллюстрации книги. Хотя почему это не удивило меня?.. Когда я впервые увидел свою ослепительную одноклассницу на уроке литературы, который посещали всего пять человек, страшно удивился: образ красивой девушки с книгой давно был вытеснен образом той же красивой девушки, но только с бестолковым журналом или мобильным телефоном в руках. Но не то чтобы я мыслил стереотипами. Просто Паттерсон — такова была фамилия Леоны и ее брата — казалась мне настолько красивой, что я и не мог представить для нее занятие, никак не связанное с внешностью. Признаться, мое первое впечатление оказалось обманчивым, как и о многих вокруг. Ей нравилась литература, нравились книги, нравились пронизанные чувством строки, но расспросить девушку обо всем мне не хватало смелости. К тому же я не был уверен, что она вообще захочет со мной говорить. Я часто ловил на себе взгляды темно-синих глаз и каждый раз видел в них глубокое презрение и бездонную усталость. Слушать мистера Бронкса я не мог. Не сказать, что он был плохим учителем. Порою он даже удивлял меня тем, что столько знает о средневековой литературе. Но сегодня явно не такой день. Голос мужчины был далеким, а все вокруг — эфемерным. Сейчас я жил внутри себя. В своей жизни я никогда ничего не писал, хоть и всегда мечтал создавать книги. Казалось, что все мои знания и чувства — крупицы в нашей вселенной, которые вряд ли подарят людям новую историю. Но сейчас все было иначе. Из-под моих пальцев родились настоящие строки, поселившись на первой странице некогда пустого блокнота. Всего два четверостишия, но мне казалось, что я сделал гигантский шаг навстречу своей мечте. Это было мое первое стихотворение. Я бережно расправил лист и, гордый собой, наконец-то обратил внимание на учителя. Но было поздно. По коридорам пронесся звонок с урока. — Читаем Данте, друзья. Все помнят? — произнес Бронкс, и Леона с очарованием Беатриче¹ кивнула старику в ответ. Я даже не удосужился ничего записать — сразу же понесся к выходу, прижимая к груди блокнот. Мне не верилось, что я сумел что-то сотворить, поэтому спешил к себе, вновь прочесть и осознать, что это так. — Эй, отшельник, твой карандаш, — раздался голос сзади, но я не обратил внимания, увлеченный лишь одним. По-моему, это был момент, который полностью определил мою судьбу. Я спустился по лестнице и сразу направился к выходу, хотя обещал себе свернуть в сторону библиотеки и позаимствовать «Божественную комедию». Однако было не до этого. Блокнот был теплым — в нем поселились живые строки. Я не знал, о ком писал, просто чувства внезапно вылились разом, и этот ливень из эмоций накрыл меня прямо на занятии. Непередаваемое ощущение: жар в сердце, бегающие мысли, сбивчивое дыхание. И карандаш, скользящий по белому листу, ломающийся грифель оттого, что спешишь, боясь забыть свою мысль. До сегодняшнего дня я не знал ничего подобного. Должно быть, это то, что зовут вдохновением. Я вышел из учебного здания и направился в сторону общежития, потупив взгляд; вокруг меня было много народу, следовавшего туда же. Я заметил, что был единственным, кто не накинул куртку. На улице заканчивался октябрь и погода уже не походила на летнюю, как это было в первый месяц учебы. И сколько же я успел здесь вытерпеть? Хватит ли у меня сил дойти до конца? Ну вот, уже рядом родное общежитие, заменившее дом. Стоит мне запутаться в мыслях — и время ускоряется в несколько сотен раз. Знакомые лестницы, мой этаж. Я стремительно приближался к своей комнате, но внезапно почувствовал, как кто-то потянул меня за шиворот. От неожиданности я выронил блокнот и резко обернулся, взглядом встретившись со своим главным обидчиком. Колин как всегда ухмыльнулся и жутковато подмигнул. Внезапно он заметил мою вещь и нагнулся, чтобы поднять ее. — Не смей трогать! — престранно завопил я, но Денни, толкнув, отбросил меня к стене. Тут же вокруг начали собираться соседи-зеваки. — Почему? — издевательски протянул юноша, листая пустые страницы. — Хранишь здесь что-то секретное? Письма к возлюбленной Блейн? — Заткнись, — вновь с пеной у рта прокричал я и дернулся в попытке отобрать свою вещь. Но вновь ощутил удар в плечо и застыл, будто пригвожденный к стене. Тем временем Колин отыскал нужную страницу и рассмеялся, едва глаза коснулись строк: — Нет, вы только послушайте. Уэбб у нас поэт! — Читай! — взвизгнул от восторга один из близнецов, и белокурый юноша начал читать с абсурдной наигранностью: «Мне взгляды твои — штыки. И руки твои — огонь. А кожа твоя во мне Рождает болезнь, лишь тронь». — Прекратите! — попытался остановить мальчишек я, но Этан взял инициативу в свои руки, выхватив блокнот из рук друга: «Вкус ночи бессонной познав, В себя я вонзаю клыки. Мне руки твои — огонь. И взгляды твои — штыки». Моментально мои одноклассники громко захохотали и вогнали меня в краску. Я был зол. Зол и взбешен, как никогда прежде. Я даже не задумался о том, что может худой низкорослый мальчишка против троих высоких соперников. В тот момент мною руководила звериная ярость и обида, заставившая глаза наполниться слезами. А одноклассники всё смеялись и смеялись, но громче всех — Колин, виновник моего позора. Однако я не растерялся, чем удивил обидчиков. Ноги сами сделали шаг, затем другой — и я застыл напротив Паттерсона, хмуря брови и не обращая внимания на проступившие слезы. Не знаю, как это пришло мне в голову, но мои осмеянные первые стихи стали последней каплей. Я размахнулся и кулаком изо всех сил ударил Колина в челюсть. Вокруг воцарилось молчание. Зеваки расступились и в страхе начали медленно отступать. Все знали, что бывает в школе за драки и даже за косвенное присутствие на них. Тем временем юноша пришел в себя и, утерев проступившую кровь на губах, изо всех сил толкнул меня. Я рухнул, ударившись коленями о прохладный паркет. Удар под ребра не заставил себя ждать — Денни тоже не растерялся. Я накрыл лицо руками, но это не помогло — со всех сторон на меня сыпались побои. Сопротивляться было практически бесполезно, через минуту я закашлял и сплюнул кровью, которая только раззадорила моих обидчиков. А народу вокруг становилось все меньше: никто не желал попасться на такой жестокой расправе. Игры моих одноклассников начинались по-детски наивно, с обзывательств, и достигли физической расправы. Что будет дальше? Они убьют меня?.. Внезапно сквозь туман, тошноту и головокружение я услышал знакомый голос: «Пошли вон!» А затем характерный звук удара. Я поднял глаза и уперся взглядом в Колина, застывшего у стены. И он успокоился, как-то осел, замолчал, потупился. Был в шоке. А из носа юноши тонкой струйкой поползла бордовая кровь, как тогда, в душевой, только... Я резко обернулся и увидел своего спасителя. И не удивился. Им был Дарси. Вездесущий Арлен, которого я будто подсознательно ждал. Юноша не первый раз приходил мне на помощь, и от случая к случаю мне становилось все более неловко за это. Было заметно, что Колин и близнецы опасаются старшеклассника с крайне дурной славой. Я помню, как смотрела на него мисс Элизабет. — Если я еще раз замечу, как вы распускаете руки, — голос брюнета прозвучал по-жуткому холодно, — я перестану отвечать за себя. Я не держусь за место в этой школе. Паттерсон фыркнул и, не сказав ни слова, развернулся в сторону своей комнаты, утирая нос платком. За ним поспешили его друзья, раздвигая круг ребят, оставшихся посмотреть развязку. «Какой же Дарси классный!» — раздался девичий голос из толпы. За ним другой: «Но даже страшно подойти, какой взгляд!». «Вы видели», — вновь завопил кто-то, — «его даже Колин боится». — Встать сможешь? — абсолютно равнодушный к репликам, обратился ко мне Дарси. — Смогу, — ответил я и процедил воздух сквозь зубы. Боль была терпимой, но неприятной. Едва поднявшись, я обратил внимание на свои брюки — колени насквозь были пропитаны кровью. — Не первый раз я нахожу тебя валяющимся на полу. Кстати, — брюнет наклонился и поднял мой блокнот, — это твое? — Да, спасибо, — с вымученной улыбкой произнес я и любовно прижал вещь к груди. Тем временем Дарси ухватил меня за рукав и потащил совсем не туда, куда я планировал идти. Он был сильным и требовательным. — Эй, — удивленно возразил я. — Куда мы? Мне нужно в госпиталь. Я разбил колени. — Угу, — с явным сарказмом произнес мой спаситель. — А через неделю будешь ночевать у себя дома. Если ты, а тем более я, вновь попадемся на каком-то инциденте, то последствия не будут приятными. — Но у меня колени кровоточат! Отпусти меня, остановись и взгляни! — Ничего. У меня в комнате есть аптечка. А пара синяков — это урок. Я озлобленно вздохнул и отдернул рукав, за который меня держал Арлен. Этот юноша всегда пытался вести себя так, будто я был ребенком, а он — прожившим жизнь мудрецом. Это невероятно раздражало, и из скромного мальчишки в такие моменты я превращался в мистера Хайда². Через мгновение чужие руки требовательно втолкнули меня в помещение, и, споткнувшись о высокий порог, я обернулся, гневливо взглянув на хозяина апартаментов. Комната была не больше нашей с Манном, и Арлен тоже делил ее со своим соседом. Такие же кровати из светлого дерева, стол, два стула, узкие шкафы для одежды. Единственное, что отличало наши комнаты, — огромный белый ковер из мягкого ворса и практически идеальный порядок. На нише аккуратно стояли в ряд книги и учебники, никакой одежды на полу, а на столе не валялись обертки от конфет. И запах. Тот самый мятный запах окутывал помещение. — По-моему, спасать тебя — моя судьба, — начал Дарси, едва закрыл дверь. — А вот по-моему, нет. Однажды ты чуть не убил меня, — я скривил от боли губы, но мой собеседник тут же указал на левую кровать, и я послушно присел на край. — Ну и что? Если честно, иногда мне хочется вновь. Ты — настоящая живая проблема. Я насупился и отвел взгляд к окну. Заметив это, брюнет едва улыбнулся и продолжил: — Ладно, не обижайся. Я не со зла. Ты вносишь хоть какое-то разнообразие в мою жизнь. — Я вношу разнообразие в жизнь всех подряд, только не в свою собственную, — вздохнул я и обратил глаза к юноше. Он аккуратно извлек из нижних ящиков кровати коробочку и открыл ее, поставив на стол. В ней лежала вата, антисептик и еще много всякой ерунды. — Снимай брюки. — Снимать что? — возмутился я, но Арлен был непреклонен: — Брюки. Плохо слышишь? — Зачем? — Как я обработаю твои колени через ткань? Или ты еще и слабоумный? — Нормальный, — фыркнул я и потянулся к ремню. Нет, Дарси действительно хотел помочь, но это была настоящая пытка смущением. Пряжка звякнула, я разделся и стыдливо натянул рубашку пониже, чтобы не показывать нижнего белья. — Это ты странный, как Улисс³. — Улисс? Кто это? — старшеклассник опустился передо мной на колени, и я затаил дыхание. — По-латински — Одиссей. — А что общего у меня с Одиссеем? — удивился Арлен, прикладывая ватный диск, смоченный в антисептике, к правому колену. Я дернулся от боли, но парень опустил горячую ладонь на мою ногу и строго взглянул. Я вновь замер и ответил: — Забудь... Дарси пожал плечами и свернул грязную от крови вату, бросив ее в целлофановый пакет. Затем он вооружился пластырем и крестообразно заклеил колено, предварительно подув на него. По коже пронеслись мурашки, и я вновь невзначай дернулся. — Такая уж пытка? — иронично обратился ко мне собеседник, подняв медовые глаза к моему лицу. Теплый цвет, но такие холодные... — Тебе подходит образ инквизитора. Осторожно мой спаситель проделал то же самое и с другим коленом. Боль начала постепенно потухать, хотя с самого начала спирт ужасно щипал кожу. Обрабатывал раны юноша уверенно, будто уже не раз занимался подобным. Затем он поднялся и немного прищурился, выискивая ранки на моем лице. — И все-таки отделали тебя недостаточно сильно. — Ты издеваешься? — воскликнул я и скрестил руки на груди. — Моя бы воля, я бы тебя совсем убил, — вздохнул старшеклассник и опустился рядом со мной на кровать. — Расскажи о себе, Уэбб. У нас еще есть время до обеда. — О себе?.. — моя уверенность сразу куда-то пропала, и я вновь стал самим собой. Сплетя пальцы, я начал усиленно думать, с чего стоит начать. — Я из города Рочестер. Это родина Диккенса, он... — О, прошу, только не о писателе. Диккенс давно сгнил в гробу, но о нем я знаю куда больше, чем о живом тебе. Я откинулся к стене и вновь глубоко вдохнул, вбирая знакомый аромат. Теперь я понял: скорее всего, это был дезодорант Арлена. Так пахла вся комната, его одежда и кожа. Находиться рядом было мучительно. Я испытывал громадное напряжение, ведь этот тип был до жути непредсказуем. Но он выручал меня не один раз, и за это я испытывал свойственную мне благодарность и чувство вины. — Я не знаю, что сказать. Я не считаю себя кем-то достойным, чтобы пересказывать свою биографию. Но я хочу стать писателем. Это моя мечта. — По-моему, хорошая мечта, — ответил Дарси и тоже откинулся к стене спиной. Он был так близок, что я ощущал тепло его тела. — И что же ты пишешь? — Ну-у... — заскромничал я, но отчего-то решился протянуть собеседнику свой блокнот. Это было моим ответом. Тот с интересом открыл его и принялся за чтение. — Если честно, я ничего не понимаю в поэзии. Но как обыкновенный читатель могу сказать одно: мне понравилось, — таков был его вердикт. Мне стало теплее на душе. — Кому посвящены эти строки? — Я... не знаю. Но здесь про любовь. Я никогда никого не любил, поэтому сейчас мне кажется, что в своем стихотворении я солгал. — Чтобы писать об убийстве, не надо быть убийцей, — задумчиво произнес собеседник, стукнув меня корешком блокнота по макушке. — Значит, ты ошибся, когда сказал, что у тебя нет таланта. Я не могу утверждать, что это гениально, но мне кажется, у тебя все получится. — Правда? — с надеждой обратился к нему я, и тот кивнул в ответ: — Я никогда не лгу. Дарси был не таким плохим, как казался. Он напоминал мне Леону — такой же гордый, такой же уставший, такой же красивый. Только Арлена отличал пытливый ум и несравненная проницательность. Мое напряжение спало, и я смог расслабиться рядом с ним, хотя он все еще виделся мне бесконечно странным. Я ничего не знал о нем, кроме того, что он редко улыбается, имеет крепкую хватку и здорово умеет обрабатывать раны. Еще я знал его запах, который теперь было сложно спутать с каким-то иным. — А ты... Арлен. Расскажешь о се... — едва произнес я, как в кармане юноши зазвонил мобильный. Он поднялся с кровати и ответил на звонок, отправившись на другой конец комнаты. Было так тихо, что я мог расслышать голос собеседника — это был Вацлав. Через полминуты брюнет нажал отбой и обратился ко мне со своей привычной строгостью: — Ладно. Одевайся и иди. Хватит с тебя моей благосклонности. Я с горечью окинул взглядом лицо юноши и молча натянул брюки. А затем, захватив вещи, все в том же молчании двинулся к двери. Но я не отпускал сам себя. Мне ужасно хотелось остаться и сказать Дарси что-то еще. Почему он так резко поменялся?.. — Кстати, — не выдержал я, остановившись на пороге. — Спасибо, что выручил меня тогда на балу. Не было возможности сказать тебе спасибо. — Закрой дверь и иди, — услышал я в ответ.