Тот, кто не пишет

Эрвин Смит уже три недели оставался в столице. Дела. Бюрократия, дипломатия, финансы, поставки, придирки полиции – всё вместе. Раз в четыре дня приходили отчеты из штаба разведки. А иногда и личные письма. Правда, писали, тщательно выбирая слова и темы – полиция вскрывала и проверяла корреспонденцию. Личные послания Эрвин читал поздно вечером перед сном. Майк писал, что все плохо. Ханджи писала, что все хорошо. Ривай ожидаемо ничего не писал. Эрвин отложил конверты, устало потер глаза. Тихо вздохнул и признался себе, что скучает по Риваю. Но на этот раз брать его с собой в столицу было бы неразумно. Ривай сейчас нужнее в штабе разведки. В столице Ривай рано или поздно заявил бы при всех, что полиция – хреновы жалкие трусы, священники и торговцы – жадные твари. И прибавил бы за глаза, что у Найла Доука башка и руки в заднице. Главное, все это с надменным и бесстрастным выражением лица. Дескать, снизошел до вас, чтобы просветить, какие вы идиоты. А такие выходки не всегда на руку в делах, связанных с тонкой дипломатией. Эрвин слабо улыбнулся, представив себе все это. Погасил свечу и засобирался спать. Но сон не шел. Шли какие-то путаные мысли и образы. То жуткие, то постыдные. Иногда страшные и неприличные одновременно. Страшно неприличным для Эрвина был Ривай. И как не гони от себя, как ни жмурься, ни ворочайся, а все равно снова и снова вспоминались его светло-серые прозрачные глаза с вечным прищуром. Тонкие, четкие хмурящиеся брови. Смурное и строгое скуластое лицо. Острый подбородок, поджатые губы, аккуратный нос с чуть вздернутым кончиком. Эрвин перевернулся на спину, стянул одеяло: слишком душно стало, тело охватил жар. Мурашки от сквозняка из окна волной пробежали от плеч к животу. Некоторое время Эрвин изучал тонущие в тенях балки потолка, а потом вновь подумал о Ривае. Ривай запрокидывал голову, гордо глядя снизу вверх, и сумрачно сообщал, что его опять выбесило то или иное событие. Сообщал тихим, почти безразличным тоном. А Эрвину хотелось провести по бледному лбу Ривая. Убрать неровно отросшие пряди жестких черных волос. Ухватить за колкий затылок, притянуть, коснуться губами этих нервных сухих губ. Первые пару мгновений Ривай мог отворачиваться и сердиться: «Ты меня не дослушал, чертов Эрвин». Но на удивление быстро уступал, прижимался, вцеплялся, тянул к себе, заставляя наклониться ниже. Или, наоборот, обхватывал за плечи и тянулся сам, приподнимаясь на носках. Ривай невысокий. Ривай маленький по сравнению с Эрвином. Компактный, почти карманный. Такого можно на плечо закинуть и весь день с ним проходить. Теоретически. Реально он такого никому не позволит. Только один раз Эрвин нес его через лес к Стене. Тяжело раненного, отрывисто дышащего – воздух с шипением вырывался сквозь стиснутые до скрипа зубы. Переломы. Боль. Наверное, невыносимая, но он выносил. Молча. Эрвин тогда посоветовал поорать от души, не мучиться. И был тихо послан на хрен. Потом позволил себе заглянуть к уже перебинтованному Риваю, и снова – на хрен. Ривай ненавидел быть слабым. Это его выбешивало. Его выбешивало почти все на свете. Агрессия, раздражение, боль, страх – все это Ривай задавливал, сдерживал себя. И был всегда на взводе. И оттого так прекрасен в движении. Вся энергия и страсть скручивались в резко рассекающую воздух вертушку. Мелькали клинки, сливаясь в один сплошной трек. Глаза пылали, темные от расширенных зрачков. Росчерками в небе чернели тросы привода, хлопал отрывисто плащ на ветру, свистели клинки – Ривай пикировал, как хищная птица. Быстрый, четкий. Эрвин прикрыл глаза, устроился удобнее, развел колени, накрыл ладонью член – уже вставший, словно тянущийся крупной, мокрой от смазки головкой к пупку. «У тебя слишком большой, Эрвин, – уныло заявил Ривай в первое свое знакомство с этим членом. – Даже не думай в меня такое совать». Правда, облизать и подрочить все-таки согласился, ласкал сильными пальцами, сжимал небольшими, горячими, как угли, ладонями. Языком дразнил, щекоча прядями волос, целовал у основания и прямо в мошонку, обхватывая губами, не смущаясь ни на миг. А потом так завелся, что поддался – позволил себя завалить, втиснуть в жесткую койку. Раздвинул худые ноги и даже не протестовал, когда Эрвин, поглаживая его член, вылизывал в самых интимных местах. Не ворчал и не сопротивлялся, только хрипло выдохнул: «Мне теперь мокро, Эрвин». Эрвин сосредоточился, представляя себе его тонкое напряженное тело с сухо очерченными, перекатывающимися под бледной кожей мышцами: острые коленки разведены широко, небольшой ладный член стоит, налитой, а задница принимает два смазанных маслом пальца… Эрвин сглотнул, сердце сорвалось с ритма, а потом забилось отчаянно. Зажмурился плотнее, обхватил свой член, провел жестко, почти до боли. Тогда он долго, мучительно долго целовал Ривая, языком скользил по алым следам от ремней. Гладил, чувствуя под ладонями все углы и выступы костей, все линии мускулов. Даже нервно подрагивающие колени целовал – холодные, сбитые, в синяках. За что получил замечание ледяным тоном: «Эрвин, прекрати». Кажется, Риваю было неприятно от проникновения. Или не кажется. Уж очень узко, член еле втискивался – свободно не подвигаешься. Но Ривай молчал, хмурился болезненно, и ни одного стона, только отрывистые негромкие вздохи. Эрвин так и не вставил до конца, но и Риваю сняться с члена не позволил, удержал под собой. Целовал Ривая в шею до темных засосов и грубовато ласкал его член, надрачивая. Ривай кончил молча, только по телу прошла дрожь. «Пусти», - он вывернулся из-под Эрвина и глянул на него мрачно, с прищуром. Очень медленно дошел до тазика для умывания в углу комнаты. Тут Эрвин смутился и отвернулся, успев разглядеть, как по бедру Ривая стекает смазка с тонкой ниточкой его, Эрвина, спермы. Но, ополоснувшись, Ривай вернулся – мокрый и холодный. И неожиданно ласковый, тихий. Лег рядом, сам полез целоваться. Куснул в шею напоследок и заявил, чтобы Эрвин убирался спать куда-нибудь еще, а то в койке двоим тесно. Эрвин послушался, встал, кое-как оделся, но еще некоторое время сидел подле засыпающего Ривая. Пока не был еле слышно послан на хрен. Эрвин глухо застонал, прогнулся, сжимая свой член. Устало и безразлично вытер руки о простыню. Ривай бы убил за такое. Но его нет рядом. Эрвин отвернулся к стене и с головой накрылся одеялом. Было совсем сонно и грустно. Утром не выспавшийся и помятый Эрвин наскоро умылся, аккуратно уложил волосы, а потом сел за стол разбирать документы. Смутной тенью скользнула мысль: если хочешь получить от кого-то письмо, может, попытаешься для начала сам ему написать?