Помоги мне

Питер не удивляется, когда это происходит. Он не ждет, что рано или поздно Дерек в действительности сделает это, но, когда все происходит - не удивляется. У Дерека есть право альфы - требовать безоговорочного подчинения, но он недостаточно убедительно требует его от дяди и, что совершенно логично, недостаточно его и получает. И, хотя Дерек почти забыл, как это - просить кого-либо о чем-либо, просить, а не приказывать, просить у того, кто, возможно, не откажет, а не орать в пустоту, - он просит. Хрипло, неумело, и смотрится это действительно странно - он сам, в майке и потертых джинсах, застывший на пороге спальни старшего Хейла, растрепанный, и с каким-то с детства сохранившимся любопытством оглядывающий комнату, смотрится странно. "Помоги мне", - звучит не как выстрел, вовсе не так. С таким звуком плотные пробки, укрывающие от внешнего мира прозрачную влагу волчьей отравы, выскальзывают из стеклянных горлышек, под руками ловких охотниц, умело вплетающих отравленные ноты во все, что окружает выбранную ими жертву. "Помоги мне" - еще не отрава, но ее предчувствие, предзнаменование, предтеча гибели, окончательной, бесповоротной и мучительной. Сумасшествие без надежды на ремиссию. Питер не старается сдержать кривой полуулыбки так и просящейся изогнуть губы. Дерек знает прекрасно, что усмешка предназначается не ему, пришедшему просить, а самому дядюшке, который вот-вот не сумеет отказать. Шаг в комнату, закрытая дверь, в особняке сегодня пусто. В детстве, конечно, было проще. Гормоны, гормоны, гормоны - цветные нити эквалайзеров, шипение андрогенов под кожей, влажные поцелуи и влажные от чужой спермы ладони. Бесконечно пошлый шепот в ухо: "Дерек, ты грязный мальчишка", улыбка в ответ, и смачный засос на шее - все равно сойдет через пару часов. Альфа переводит внимательный взгляд на почти стершуюся с губ дяди усмешку. Нужно проговаривать все до конца, Дерек. Нужно четко выражать свои желания, Дерек. Нужно знать, чего хочешь, Дерек. Бьющий по нервам запах возбуждения - наверное, так людей ведет с легких наркотиков, оборотню никогда этого не узнать, но у них есть свои психотропы, своя дозировка, свои приходы и свои запреты. Раньше это было похоже на эйфорию, но страшно подумать, во что это может превратиться сейчас. Но нет, Питер не заставляет племянника проговаривать все до конца, и Дерек на секунду даже жалеет об утерянной возможности. Хотя, о чем жалеть, когда жизнь их обоих - череда утерянных возможностей? Дерек все идет и идет, нереально медленно преодолевая жалкое расстояние метра в три, отделяющее его от мучительнейших в своей извращенной желанности воспоминаний. Альфа мгновение холодно смотрит на своего бету. Нет, Дерек совершенно точно не хочет Питера. И не хотел. А подростковые гормоны - это лишь гормоны. Но Дерек совершенно точно хочет того, что этот синеглазый дьявол, умеющий измотать и мысли, и душу, может сделать с ним. Или для него, тут как посмотреть. И холодный, отсвечивающий алым взгляд, совершенно не подходит для данной ситуации. Бывший альфа, от которого до сих пор еще разит безумием и смертью, который до сих пор еще ищет, и находит, защиту у племянника, не двигается с места, вообще не двигается, так ничего и не ответив на прозвучавшие неуместно громко, и вообще неуместные здесь слова. Кривая усмешка, испарившаяся без следа - не ответ, ярко-синие вкрапления, чернильными пятнами расцветающие в глубине светло-голубых глаз, тоже не ответ, но Дерек все идет и идет, останавливаясь только перед креслом, с которого Питер поднимается ему навстречу: сильный, властный, непривычно-привычный. Не хватает шальной полуулыбки и нескладной худощавости двадцатилетнего подростка, и еще много чего недостает, и многое никогда уже не вернется, но и Питер перед собой видит не застенчиво и озорно улыбающегося мальчишку с жадным влажным ртом, охочего до его ласк и порывисто изгибающегося от новых прикосновений. Дерек сильнее сжимает зубы, играя желваками, давит на плечо дяди, с мрачной, вязкой и глянцевой от налета ненависти к себе, к Питеру, к ситуации, решительностью. Бета сталкивает ладонь со своего плеча, и альфа подчиняется, потому что за этим он и пришел - за иллюзией отсутствия ответственности. Раздеться - дело двух минут, но не сейчас - остаться обнаженным перед Питером, сейчас, для Дерека слишком сложно, сложнее, чем опуститься на колени между разведенных ног дяди, сложнее, чем податься под прикосновение широкой ладони, властным, забытым движением зарывающейся в жесткие темные волосы на макушке. Питер не бывает груб: он вынудит, убедит, з а с т а в и т х о т е т ь, но груб не будет - и Дерек почти верит, что он действительно этого хочет, почти знает, что ему действительно это нужно: тяжесть чужого члена на языке, терпкий вкус смазки, обжигающий рецепторы волной воспоминаний, выкручивающий мышцы в спазме извращенного удовольствия. В тот момент, когда Питер опускает руку с затылка на шею, Дерек жалеет, что не снял белье сразу: тонкая ткань неприятно сковывает возбужденную плоть, не давая телу в полной мере откликнуться на точные, умелые прикосновения мужчины, прекрасно помнящего все до единой чувствительные точки на теле племянника. Жесткие пальцы поглаживают мочку уха, и Дерек знает, что Питер смотрит на него сейчас, прикрыв синие глаза ресницами, но сам не поднимает взгляда, растворяясь в покорности, которую его волк принимает безоговорочно, которую обменивает на волны жгучего удовольствия и приятную пустоту в сознании. Губы растягиваются вокруг члена, и Дерек знает, что это красиво, гладкая головка трется о ребристую поверхность нёба, и Дерек знает, что это обалденное ощущение. И знает, что свое он еще получит. Хватка на шее становится чуть жестче - прикосновения заменяют десятки слов, и альфа медленно выпрямляется, напоследок плотно обводя языком багровую от прилива крови головку. Раньше им нужно было больше слов, чем прикосновений, но Дереку слова давались нелегко, а Питер никогда не придавал им значения - особенно чужим. Дерек быстро учился, а Питер - хорошо учил, Дереку даже сейчас кажется, что он был бы неплохим альфой, если бы не был насквозь сумасшедшим. Стоило догадаться еще в юношестве, что Питер совершенно безумен, но тот всегда был чертовски хорош в своем безумии, и не только когда прижимал племянника к стене пустынной раздевалки в школе, уверенным движением опускаясь на колени и рывком стягивая мешающую одежду. Влажно блестящие губы совсем не хочется целовать, - безумно лживая мысль, ровно до первой поправки - не должно хотеться. Но и быть здесь, сейчас, в таком виде и положении Дерек тоже не должен. И думать не должен - Питер пускай думает за него, а альфа послушно подставит рот требовательным губам, и языку, слизывающему вкус смазки. Послушно, но вовсе не безразлично, чего-чего, а безразличия между ними не было никогда - однажды ошпаренные чужим запахом нервные окончания так никогда и не смогли восстановиться, на каждое новое столкновение с ним реагируя слишком ярко, слишком болезненно, слишком мучительно. Питер медленно и почти демонстративно облизывает два пальца, хотя знает, что это не обязательно. И Дерек знает, что он знает - почувствовал синтетический, еле заметный запах смазки или просто понял, но знает совершенно точно, тем не менее медленно и пошло обсасывая свои пальцы, увлажняя. Смазан и растянут - ни тени удивления не мелькает в голубых с синей каймой глазах бывшего альфы, когда оба пальца легко входят в сжавшееся вокруг них тело. Это не для Питера, для самого Дерека, и поэтому Питер не станет думать о том, как племянник долго с непривычки растягивал себя, сжимая зубы от тянущей боли и периодически порываясь послать все к черту. Чужие пальцы дают совсем другое ощущение, не то что свои - Дерек порывисто, совсем как в детстве, выгибается, чувствуя совершенный в своей полноте восторг, от того, как второй рукой Питер прижимает его к себе, поддерживая, не давая соскользнуть, упасть, в полной мере давая племяннику то, зачем он пришел к нему сегодня. Альфа сам не замечает, как из горла рвется благодарный рык, как губы беспорядочно скользят по лицу Питера, не сразу осознает, насколько жадно тело откликается на прикосновения, и насколько тоскливым движением его руки обвиваются вокруг шеи беты. Если бы Дерек боялся увидеть хотя бы призрак насмешки в глазах Питера, он бы никогда сюда не пришел, но он знает прекрасно, что не увидит ее, и вовсе не потому, что оборотень побоится гнева альфы, и умело замаскирует въевшееся в роговицу выражение глаз. В ситуации нет ничего, что могло бы хоть как-то развеселить Питера Хейла: пусть Дерек измучен, вымотан и сломлен им самим, еще лет десять назад, но сам Питер ничем не лучше, ему самому нечего противопоставить состоянию племянника, кроме доминирующей сейчас роли. Которую Дерек ему предлагает сам. Два пальца, три - мужчина жадно принимает все, изнывая, каждым движением, стоном и изгибом тела прося дать ему больше, дать столько, сколько он сможет принять, сколько всегда мог и хотел принимать. Неприятная, раздражающая пустота внутри и сильный толчок в плечо - все верно, кресло совершенно не подходит для продолжения, и Дерек упирается коленями в край широкой кровати, прижимаясь спиной к груди Питера. Сейчас уже нет разницы в росте, и Дерек шире в плечах, но ощущения почти те же самые, ревностно хранимые и никогда в полной мере не вспоминаемые, потому что Питера... много. Почти слишком много, еще чуть-чуть и близость будет вызывать отвращение, но так не случается никогда. Удовольствие на грани, напряжение перетянутой струны, фальшиво-звонкой, дрожащей. Одна рука скользит по груди, оглаживая, вторая лениво-медленно двигается по члену, большой палец массирует головку, надавливая на текущую смазкой щель, размазывая полупрозрачную влагу по чувствительной плоти, язык влажно и жадно скользит по плечам, собирая выступившую испарину, зубы касаются кожи, оставляя едва заметные красноватые следы, а член притирается к ягодицам, заставляя бедра двигаться в синхронном ритме. Много. Почти слишком. Питер наклоняется, постепенно заставляя племянника упереться кулаками в постель, а чуть позже, хрипло зарычав от ощущения скользящей между ягодиц головки, и вовсе забраться на кровать, прижаться грудью к поверхности, вскинув задницу в развратном движении широко раздвинутых ног. Ладони давят на плечи, с нажимом проходятся вдоль рук, пальцы с силой сжимаются на запястьях, выкручивая, заводя за спину, делая позу еще более покорной. Дерек вжимается ртом в свежие белые простыни, глуша стон от первого, долгожданного проникновения, стонет еще громче, когда член, растягивая сильнее стенки прохода, заполняет его всего, и ощущениями смывает все грани реальности. Питер глухо рычит, не торопясь двигаться - с ним он никогда не торопился: даже когда трахал мальчишку в кабинете химии, зажав ему рот рукой, потому что Дерек всегда был громким, даже тогда это не выходило торопливо. Всегда получалось правильно. Припухшие, влажные от смазки края дырки плотно облегают член, и это восхитительное зрелище и восхитительное ощущение. Альфа сжимает и разжимает пальцы, не пытаясь вывернуть рук из-под ладони, чисто символически их удерживающей, подмахивает бедрами, сам насаживаясь на каменно-твердую от возбуждения плоть, приглушенно стонет, с каким-то надрывом, почти со злостью, сильно вздрагивая, когда дядюшка, отпустив его руки, с силой проводит ладонью по татуировке, будто вдавливая ее в сознание альфы, напоминая: "Семья - твоё всё". Размеренные, до садизма медленные движения заставляют Дерека срывать горло, вжимаясь лицом в постель, рыча и выстанывая что-то неразборчивое. По члену обильно стекает смазка, напряжение отдается болезненным гулом где-то в затылке, но Дерек знает, что сегодня у него только два варианта, чтобы кончить - или без рук, или глубоко толкнувшись в горло Питера. Дерек предпочел бы... оба варианта. Руки сменяются губами, Питер накрывает племянника всем телом, вжимаясь губами в его шею, проводя языком по кромке уха, когда Дерек поворачивает голову, прикрывая глаза подрагивающими ресницами. Дерек знает, что чувствует Питер, когда видит его таким, и осознание того, что за прошедшие годы взгляд дяди, обращенный на него в такие моменты, не претерпел никаких, ни малейших, изменений, укутывает сознание теплым покровом. Нежность - хоть она и ощущается скорее как тупая, ноющая боль, но именно нежность захлестывает Питера, когда он снова видит племянника под собой - т а к о г о. Краснеющие уши, почти закрытые глаза и приоткрытые в тихом стоне влажные губы. Метки укусов-засосов на шее, заведенная назад рука, оглаживающая бедро, похотливая покорность, слепая, безрассудная жажда. Питер туго пережимает основание члена племянника, потому что тому еще рано кончать, а он вполне может сорваться в омут оргазма от последующих действий. Питер прижимается губами к алеющему уху, полустоном выдыхая первое за все, проведенное племянником в его спальне, время, слово: - Дерек... И повторяет, более низким от негаснущего желания голосом, глубже и напористее проникая в распластанное под ним сильное тело. Бывший альфа оказывается прав: от своего имени, почти забытого - да хватит тешить себя надеждами, ты же помнишь все до последнего звука, - в таком звучании, Дерек почти проваливается в какое-то подобие транса, судорожно туго сжимаясь на с трудом двигающемся в нем члене. Питер не разжимает ладонь, и желанная разрядка становится недостижимой, а в голове тем временем бьется стеклянной птицей в зеркальной комнате, множась, разбиваясь на осколки, звуча разнообразнейшими переливами: "Дерек, Дерек, Дерек". Жесткие напористые толчки не причиняют боли, хотя должны бы - все мышцы напряжены до предела, пульсируют в неровном обжигающем ритме накрывшего альфу сухого оргазма, нервные окончания выжжены шаровой молнией, прокатившихся по ним ощущений, а довольный стон Питера, понявшего, что испытывает племянник, приносит ощутимое физически удовлетворение. Когда Дерек возвращается в реальность настолько, чтобы смочь застонать, Питер медленно разжимает пальцы, почти ласково поглаживая напряженную плоть, делает пару плавных, глубоких движений, отстраняясь. Ах да, запреты: Питер никогда не раздвигает ноги, Дерек никогда не позволяет кончать в себя. Всего два ограничения. Альфа смотрит на дядю мутными глазами, сам переворачиваясь на спину, охает, не удивленно, а скорее удовлетворенно, когда Питер ложится на него, целуя. Влажно, глубоко, почти собственнически, позволяя Дереку сжимать его волосы и кусать губы. Не так как Дерек делал бы это с любым другим партнером, а ровно так, как делал пятнадцатилетний парнишка, закатывавший напоенные золотом глаза от удовольствия. С плавной грацией Питер соскальзывает вниз, накрывая губами возбужденно пульсирующую плоть, в пару глубоких движений загоняя головку в свое горло, сжимая ствол губами у основания. Дерек выгибается, жестко вбиваясь глубже, и с громким ярким стоном кончает в судорожно сжимающееся горло. Облегчение оборачивается расслабляющей истомой, взгляд расфокусированных глаз скользит по лицу Питера, снова склоняющегося над племянником. Альфа целует его сам, чуть приподнявшись на локтях, по устойчивости больше напоминающих желе, и снова откидывается на постель, обнимая плотным кольцом пальцев чужой член, подставляя поалевшие губы поцелуям. Ладонь на затылке и ладонь на шее, Питер целует племянника яростно, жадно, сотрясаясь в оргазме, сжимая рукой беззащитно подставленное горло, клеймя альфу своим семенем, стекающим вязкими белесыми каплями по груди и животу. Замирает. Дерек не помнит, что бывало потом. Что-то должно быть, какое-то связующее звено, превратившее почти случайную взаимную дрочку в темной спальне полупустого дома, в то, чем все это стало потом, в то, чем это осталось даже сейчас. Дерек вспоминает, зарываясь пальцами во влажные волосы Питера, ждет, потому что первая реплика - его, и ответная не имеет смысла, без ее звучания. - Ты - мой, - удовлетворенная обреченность, интонации человека, знающего, что все закончится плохо, и получающего немыслимое удовольствие от своей правоты. - Я знаю.