Идеальная пара

Ноябрь 2008. Штефан Брюнер. Однажды герр Вальтер Ланге, учитель математики на пенсии (и мой папа), захотел себе пальто. Было это года три тому назад, и я к тому времени давно был звездой немецкого футбола. Так что к услугам папы был не ларёк с комиссионкой на углу нашей Хентигштрассе и Марксбург, как когда-то в моём нищем детстве, а в принципе любой бутик Европы. Но папа в свойственной ему очаровательной манере послал модные дома ко всем чертям. - Где гарантия, что мне там не подсунут какую-нибудь дрянь, сшитую пьяным вьетнамцем на левой коленке, и притом по стоимости среднего самолёта?.. – Ворчливо заявил он. – Там сейчас такой же ширпотреб, как и везде. И потом, ну кого сейчас удивишь шмотками из парижских лавчонок? Это уже давно конвейер. Нет, Штефи, мне бы хотелось приобрести настоящую вещь. Я поинтересовался, что именно папа подразумевает под «настоящей» вещью. Само собой, папа подтянул дядюшку Вилли Бёмера, моего крёстного, профессорского мужа, и тот, задрав нос, продемонстрировал мне свой, как он выразился, тулупчик (дядюшка Вилли, как и все претендующие у нас в Германии на интеллигентность, был поклонником русской литературы, Бунина, Чехова и так далее… ну или говорил, что поклонник, благо проверять некому, кроме таких же). Тулупчик был и в самом деле отличный, кто бы спорил, даже на дядюшкиной корявенькой фигурке он сидел как родной – было видно, что шили его точно на герра Бёмера, заслуживает он того или нет. И материал был наикачественнейший, чистый кашемир с отделкой из английского твида (или наоборот, не берусь точно утверждать, но выглядел убийственно шикарно). Покрутившись у меня перед носом, или, точнее, учитывая мой и его рост – перед солнечным сплетением, крёстный сообщил, что это абсолютный эксклюзив, сшитый по личному заказу, и что иметь вещь от этого ателье сейчас обязан всякий уважающий себя представитель высшего среднего класса, и в связи с этим очередь там месяца на три. - Пусть нувориши и всякая богемная шушера носит меха, - сообщил дядюшка Вилли, самодовольно поглаживая рукав пальто. – Курточки оставим студентам и спортоголикам. Вот, вот это вещь. Скроена и сшита лично на тебя, и ты можешь быть стопроцентно уверен, что больше ни у кого такой нет. Истинная классика, которая вне моды, выше моды, эти вещи можно детям и внукам передавать, как наследство… Парень, который шьёт их, обладатель безупречного вкуса. Его дед – из саксонских графов, а бабка – русская оперная дива… Он просто волшебник. Каждая вещь – произведение. Цена у него, конечно, тоже не три пфеннига, но тут хоть знаешь, за что платишь. И я поверил. Потому что Вилли Бёмер за эти самые три пфеннига отсюда до Потсдама на одной ноге проскачет, а уж за стоимость этого пальто – до швейцарской границы и обратно. Про мастерскую этого Кристофа Кленау я и раньше слышал, от товарищей по команде в основном. Мне и самому стало интересно, что это же за место такое, что всем нашим любителям респектабельного буржуазного шика там как мёдом намазано. Я пошёл с папой и дядюшкой Вилли. Тем более что я, хоть и альфа, сам люблю покупать вещи. Папа даже ругает меня тряпичником. А журналисты – и спортивные, и особенно светские – самым стильным из немецких спортсменов. Тоже своего рода ругательство, чего уж там. Они мои причёски чаще, чем мои голы, обсуждают. Ателье – маленький уютный зальчик на Фридрихштрассе, рядом с Унтер-ден-Линден, мне понравилось сразу и безоговорочно. Ни тебе визжащего телека, ни суеты, спокойнее, чем в спа-салоне. Действительно мастерская, никаких мельтешащих моделей и менеджеров, умудряющихся быть одновременно навязчивыми и надменными. Пахнет кофе, но слегка, интимно, я бы сказал. Интерьер соответствует стилю – эдакий усовершенствованный модерн, сборчатый розовато-серый шёлк драпировок, настоящее дерево цвета «венге», и столики мраморные. Нас усадили в кресла, девица-бета – не сияющая красотой, но ухоженная и аккуратненькая, - тоном гейши спросила, не желаем ли мы чего-нибудь выпить. Я попросил минералки, папа – какой-то адский капучино, а дядюшка Вилли важно сказал «Мне то же, что и всегда», давая нам понять, что он-то тут частый гость. Ему дали какую-то ванильно-молочную бурду, коктейль или что-то вроде, за которой местный курьер, скорее всего, летал в расположенный в соседнем здании «Пряничный домик». Ясно, всё для клиента. Минут через десять к нам вышел и владелец, он же портной, он же модельер, некто герр Кленау. Тут челюсть у меня, боюсь, малость отвисла – я-то представлял себе старичка-боровичка в нарукавниках и с портняжным метром на шее… Но Кленау оказался совсем молодым – около тридцатника максимум. Я было принял его за бету, и мысленно треснул кулаком по дубовому подлокотнику – до чего ж хорош, а! Высокий парень, широкоплечий, крепкий. Фигура не то, чтобы прямо ах и супер, но мне как раз такие больше всего нравятся, длинноногие, спортивные, не дохлые и не тонкокостные. А уж лицо – штучное, смотреть – не отрываться. Породистый профиль, нечего сказать, носик прямой, но его на двоих хватит. Челюсть как у боксёра, ротик небольшой, с чуть-чуть приподнятой верхней губой. Красивые выступающие скулы и синие глаза в сочетании с тёмными, почти чёрными волосами – саксонец. В тамошних уроженцах, говорят, кровь древних кельтов, и они красивее других немецких парней. Не знаю, как там с остальными, но вот этот самый Кленау, чёрт побери, а? Сижу, пялюсь во все глаза, пока он с моим папой светски беседует, и тут сквозь ароматы кофе и душной дядюшкиной ванили до меня доходит запах незнакомого омеги. Омеги, вашу мать… Он омега! У меня аж дыхалку перехватило. Чувствую, всё – машет мне моя крыша ручкой без малейшей надежды на возвращение… А тут и он ко мне обернулся, голову склонил – здравствуйте, мол. Улыбается, но без подобострастия, хотя меня явно узнал. Даже если футболом не интересуется – газеты-то читает наверняка, да и в Интернете моя физиономия с каждой второй страницы взирает. Он ко мне обратился, не желаю ли я чего-нибудь, он, мол, может и с меня заодно мерку снять, раз уж я тут. А я его и спрашиваю – а какое сегодня число? Десятое октября, отвечает. И улыбается, а я, как умственно отсталый, таращусь на него. С синих глаз – на губы, на белую матовую кожу шеи, в которую впиться бы, как вампир… И говорю абсолютно серьёзно – я желаю вас замуж взять. Папа на этом месте поперхнулся своим кофе, дядюшка Вилли глаза выпучил, а Кленау вежливо засмеялся, и говорит – шутник вы, мол, герр Брюнер. Спокойно так сказал, без кокетства, без жеманства. Зацепило меня, да что там – зацепило, контузило, причём по полной. В жизни такого со мной не случалось, и я был уверен, что и не случится никогда, не может мне так повезти. Но вот – вот он, мой омега, истинная пара моя, передо мной стоит! А я привык получать то, что хочу – это всем известно. И так и сказал ему, я не я буду, если через год в этот же день вы моим мужем не станете. Он опять засмеялся, сказал мне что-то очень вежливое – и переключился на моего папу… Было это, как я уже сказал, три года назад, осенью 2005-го. …После утренней пробежки и тренировки сижу, отдыхаю, и предаюсь воспоминаниям и мечтам. Из арки, ведущей в мастерскую моего супруга, доносится тихая музыка – классика, если мне не изменяет слух, Верди. Ловлю себя на мысли, что мне начинает нравиться опера, а различать я их уже давно стал. Чайковского со Стравинским и Верди с Вивальди я больше уж не путаю – ну, почти. Встал я с дивана и прошёл в арку. Мужа захотелось повидать. Детей у нас пока нет, что-то не получается, хотя вроде оба здоровы. Ничего, получится. Я очень хочу ребёнка. А вот герр Кристоф Кленау, муж мой, к этому вопросу относится спокойно, даром что омега. Кстати, совсем недавно имела место быть годовщина нашей с ним свадьбы. Вторая. Венчание состоялось, правда, не десятого октября, а девятого, но всё равно – в год я уложился. Как ему и обещал. В мастерской стоят навытяжку манекены, разложены выкройки и отрезы ткани. Никакого намёка на творческий хаос – абсолютно каждая хреновина на своём месте. Мой муж, мой омега, мой любимый повелитель всех этих непонятных мне хреновин – у стола, но не чертит и не пишет, а что-то рассматривает на экране ноутбука. При виде его мускулистой спины под тонкой белой тканью рубашки и завитков волос на шее у меня моментально член встал, как часовой у Букингемского дворца – торчком и ни с места. Кажется, моей сливочной конфетке Тоффи пора сделать небольшой перерыв. - Что ты делаешь? – спросил я, подходя к мужу сзади, обхватывая нежно за плечи и целуя тёплый затылок. У него изумительные волосы, густые, от природы вьющиеся, они и в короткой стрижке, и в длинных локонах смотрятся здорово. Сейчас они чуть закрывают уши – и такой вариант тоже мне нравится. - Да так, светские новости просматриваю, - с усмешкой ответил супруг, поворачиваясь ко мне лицом и подставляя губы под мой жадный поцелуй, сразу впуская мой язык в свой маленький горячий ротик. - Что это с тобой? – спросил я, когда наконец смог оторваться от него – не без труда. – Ты же не интересуешься светскими событиями. Он облизнул губы - я, по-моему, услышал, как у меня штаны рвутся в ширинке. Чёрт. - Знакомую фамилию увидел. - Свою? - я запустил пальцы ему под рубашку, поглаживая пальцами шелковистый пушок в ложбинке вдоль его позвоночника. - Нет. Твою, дорогой. - В светских новостях? Ну надо же, как оригинально. И что же там пишут, кто на этот раз мой любовник? Или, может, твой? - На этот раз у нас воспоминания. Былое и думы. Почти по Герцену. В свете очередного твоего титула чемпиона Европы – развёрнутое инвертю известного шоумена Адама Ловитца. Сочинение на тему – как я был мужем капитана сборной Германии. Я расхохотался. Нет, ну неужели это кто-то читает?.. Бред же ведь. Но, видимо, да, раз пишут. - Известного, значит, шоумена? Ага… Широко известного в узких кругах… Ну кому спустя столько времени может быть интересен мой недолгий и неудачный брак? Как выкопают что-нибудь… Ладно, чёрт с ним, с Адамом. Потом ему кости перемоем. Я хочу тебя. - Прямо сейчас? – каждый раз он так удивляется, как будто не замужем за мной два с лишним года, а меня это заводит до дрожи в коленках, чувствую себя девятиклассником, которому первый красавец из выпускного каким-то чудом согласился дать. - Прямо сейчас, любимый. И прямо здесь. Муж мой знает всегда откуда-то, что именно и как именно мне в данный конкретный момент нужно. И я не вспомню ни разу, чтобы он сказал мне, что не хочет. Глядя мне в глаза, он расстегнул пуговицу на джинсах, стянул их медленно вместе с трусами и отбросил в сторону – и, не снимая своей строгой белой рубашки, уселся на свой стол, разведя ноги, так же спокойно, бесстрастно взял лежащий на столе тюбик с кремом для рук, выжал его на пальцы и стал сам смазывать мой кол. У меня от прилившей к голове крови стучало в висках, и в глазах темнело, когда я потащил его на себя, осторожно, без растяжки толкаясь членом в узкую, тугую его дырочку – он закусил губу, едва слышно застонав, а взгляды наши так и не отрывались друг от друга. Такие гляделки, блядь, кто кого. Он обхватил мою талию ногами, а я долблю его как ломом, жёстко, быстро, грубо, стараясь выбить из него стоны, дубовый стол под нами отчаянно скрипит и шатается, а мой омега молчит, хочет меня переупрямить – любимая его игра в таких случаях. Пальцы его вцепились мне в волосы, зрачки во всю радужку, дышит сквозь зубы – вот-вот, близок он уже, но я всё равно проигрываю – кончаю раньше, роняю его на стол и падаю сверху. Он всегда, даже в течку, позволяет мне кончить в него, ни разу не потребовал вынуть раньше. Я ещё прижимал его телом к столу, ещё не успел выйти из него, даже дыхание перевести не успел – назойливо, как комар, запищала мелодия вызова на моём телефоне. Сам девайс лежал тут же, на столе, и я, недолго думая, схватил его и зашвырнул подальше – он улетел под кресло, но и не подумал умолкать. Кристоф, весело глянув на меня, двинул легко бёдрами, освобождаясь, спихнул мою расслабленную тушу и сказал обыденным голосом без интонаций: - Маньяк сексуальный. Я иду в душ… Интересно, кто это такой настойчивый? На языке моего воспитанного супруга это означает – Штеф, любимый, скотина, возьми трубку, всё равно не заткнётся, а мелодия мерзкая, и я не хочу её слушать. А этот вот тон – как будто минуту назад я его не оттрахал в задницу на его же столе, а о погоде с ним поговорил, - это тоже он специально делает. Давит на мою сущность альфы, мол, было хорошо, но мало, и ты опять кончил раньше. И хоть я всё это знаю, всё равно завожусь с пол-оборота. Усмехнувшись, я таки взял отвратительную железку (или из чего там их сейчас делают?) – перед этим долго вылавливал его из-под кресла портняжными ножницами. На дисплее высвечивался номер, при виде которого мне стало довольно мерзко, как будто в руке у меня оказался не мобильник, а таракан. - Тоффи, - окликнул я мужа. Не очень он любит это прозвище (ну и в самом деле – какая из него ириска, разве что рождественский леденец, самый твёрдый и длинный), но мне позволяется его так называть. Когда я у него отсасываю, честное слово – я этот вкус чувствую, и в его природном омежьем аромате сливочная нотка явно присутствует. – Знаешь, кто звонит? - Адмирал, - предположил Кристоф. – Иван Фёдорович Крузенштерн. Человек и пароход. Я уже знаю, откуда эта фраза, но всё равно скоро запрещу мужу смотреть русские мультфильмы. Они на него плохо влияют. То ёжики у него в тумане, то ещё что… А мне догадывайся, о чём он опять говорит. - Нет. Не знал господина адмирала, но в любом случае я был бы ему больше рад. Это Ловитц. Чёрта помяни. - Твой бывший муж? – озадаченно спросил мой омега, поднимая с пола свои джинсы и предлагая мне в очередной раз полюбоваться его шикарной попкой и здоровенным для омеги членом. Ну вот голову прозакладываю – никто во всём мире, кроме моего Кленау, не выглядит таким маджестик, будучи без штанов. – Интересно. Надеюсь, он хочет извиниться перед тобой за ту чушь, что он нагородил в этом так называемом интервью. Хотя, учитывая издание, они могли всё это и сами придумать, вполне может статься, очаровашка Адам здесь и ни при чём. - Как же, - саркастически заметил я. – Извиниться. Держи карман шире. Опять какую-нибудь хрень задумал, как пить дать. Изящным жестом забросив джинсы на плечо, муж мой удалился в ванную, а я, глупо ухмыляясь, нажал на принятие вызова – всё это время телефон не затыкался. - Ну? – нелюбезно вопросил я в трубку. – В чём дело? - Привет, - Адам, мой экс, каждый разговор со мной начинает таким тоном, будто мы с ним всё ещё лучшие друзья, самый я у него родной и милый. И это бы ничего, кабы к концу этого самого каждого разговора тон у герра Ловитца не менялся на истерический визг, обличающий меня как грешника, мерзавца и козла, причём в таких выражениях, какие не всякому портовому грузчику под силу. Вот серьёзно – каждый раз. - Ага, - согласился я. – Привет. Я как раз тут интервью твоё читаю. Занимательно, что сказать. Фантазия бьёт ключом. Сам придумал, или журналисточка помогла? Ловитц нервно гигикнул: - Да ладно… Штеф, ничего личного, просто бизнес. Ну что ты, в самом деле? От тебя не убудет, что тебе, что твоему этому мужу от моих слов ни холодно, ни жарко, а мне шоу продвигать надо. А-а, ясно. Он опять пытается влезть в телевизор, как говорит мой Кленау. И как ему ещё не надоело? Как будто там без него идиотов мало. - Бог помощь, - иронически сказал я. – А обязательно это делать за мой счёт? Да ещё в таком дерьме, как «Hohe Lebens»? Да само появление твоего имени в этом отстойнике – повод подать на них в суд! - Тебе жалко, что ли? – Что-то на этот раз Адам начал истерить раньше, чем обычно, видать, хреновы нервишки у него совсем. – После того, как ты поступил со мной… - Заткнись, - дружелюбно посоветовал я. – Про то, как я поступил с тобой, это ты околосветским падальщикам рассказывать будешь, хрен с тобой, кто б тебя всерьёз воспринимал. Я, Адам, склерозом не страдаю, и брак наш, и развод отлично помню, а вот ты, похоже, сам уже в своё враньё поверил. Слишком часто его повторяешь, записалось на подкорку, или что там у тебя. В моей и Адама истории – ровным счётом ничего необычного. Ноль целых ноль десятых грамма. Он был моделью, манекенщиком, я – юной звездой «Шальке» и сборной, обоим по восемнадцать. Познакомились в клубе, обычное дело. Пару-тройку месяцев повстречались, помелькали вместе, мне надоело – ну ни о чём, и я предложил закругляться. Не тут-то было. Адам очень кстати оказался беременным. О чём немедленно раззвонил всем, кому смог - а ведь о нём уже было известно всем интересующимся, как о моём парне. После месяца истерик Адама, увещеваний агента, заботящегося о моей репутации у СМИ, и мольб моего папы я взял его замуж, в конце июля 1992-го родился сын-альфа. Но уверенность Адама в моей прочной привязанности была напрасной – ибо через год ровно я подал на развод. Ребёнок ребёнком, но терпеть рядом с собой такого, как этот… Ловитц – худший вариант мужа, какой только можно представить, потому что с ним бесполезно разговаривать. Его можно только бить. Нет, не подумайте ничего такого – я честно пытался быть хорошим семьянином, раз уж так вышло, но с Адамом это было бы невозможно и более покладистому и флегматичному типу, чем я. Дело даже не в том, что он был плохим человеком – к таким, как он, подобные характеристики вообще неприменимы. Адам феноменально, непробиваемо глуп. В его головёнке больше одной мысли за раз просто не помещается. Вот как он видел нашу с ним совместную жизнь: я должен был сидеть рядом с ними двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, угадывая все его желания и каждый писк ребёнка, но при этом мне надлежало оставаться звездой футбола, таскать его по светским тусовкам и зарабатывать большие деньги. О том, что это вещи взаимоисключающие, он даже не думал. Ну, а поскольку мне, совсем ещё пацану, футбольная карьера была предсказуемо важнее нелюбимого супруга и нежеланного ребёнка – то скандалами и выяснениями отношений я себя обеспечил на год вперёд. И по истечении этого года от муженька избавился. Адам, конечно, побрыкался, но и сам он, при всей своей тупости, уже понял, что действительность немного расходится с его мечтами и ожиданиями, ибо альфа, по непонятным ему причинам, вовсе не бросился их реализовывать. И я к тому времени уже учёный был, так что сумел доходчиво объяснить, что имеет он с этой всей истории ровно то, что заслужил. Получил он свои алименты в зубы, и я его выставил. Вот такая вот история с продолжениями. Почему с продолжениями – а сын-то никуда не делся. - Штеф, - капризно протянул Адам – этот канючащий голосок у него называется «включить лапочку», лапочку, блядь… Да если для его убийства нанять киллера и дать тому послушать этот голосок, киллер бесплатно согласится работать. - Тебе хорошо рассуждать, а мне, знаешь, приходится как-то на жизнь зарабатывать. На сына ты копейки платишь… - Опять враньё, - флегматично констатировал я. – Ты сам запросил фиксированную сумму, вполне приличную, в индексации суд тебе отказал, ибо нефиг борзеть, а Лео получает от меня всё, в чём нуждается, ты тут не нужен. Тебе чего не хватает - бабла или известности? Напиши книгу, какую-нибудь сенсационно-жёлтую хрень. Для книги-то можно профессионала нанять, хоть не будет вся страна видеть, насколько ты туп и бездарен. - А можно без оскорблений? – обиженно пробормотал Ловитц. - Адам, разьеби тебя об стенку, да будь ты парикмахером или строителем, кого бы волновал твой интеллект! Но ты же, блядь, в шоумены лезешь! - А-ай… Как будто на современном телевидении все сплошь очень умны и безумно талантливы. Сейчас это вообще дело двадцатое. Мне просто нужно немножко везения и маленький толчок. Главное – раскрутка. Сенсация… - Да-да, пятнадцать минут славы. Ну и не обижайся, что всего пятнадцать, сам сказал – таких навалом, так что в очередь, господа, полчаса желтушной известности в одни руки. По заслугам и слава, сколько раз тебе повторять. Тебе, блядь, тридцать пять лет, дурень. Когда ты уже поймёшь, что на чужом горбу в рай не въедешь? Уж не на моём, это точно. - Нет, ну а что ты предлагаешь? – возмущённо вопросил мой бывший муж. И в самом деле, ну откуда на четвёртом десятке лет человек может знать, что же нужно для того, чтобы иметь деньги? - Работать надо, работать, Адам. Я свою известность и богатство кровью и потом в буквальном смысле слова заработал, я как вол пахал, я жил в тренировочных лагерях. А ты всё ищещь, где б урвать халяву… Слушай, а ты вообще по делу или просто поговорить не с кем? Ну так я – не самый удачный вариант жилетки для слёзок, тебе ли не знать. - Конечно, я по делу, - зафыркал мой экс. – Когда я тебе не по делу звонил…