Принц и крестьянин

Когда Сокка наконец приходит в сознание, то вместо шершавого и твердого седла для зубра он ощущает под собой холодный металлический пол, из-за которого вся спина тут же покрывается мелкими и весьма ощутимыми мурашками, заставляющими невольно передернуться всем телом. Однако это необдуманное и рефлекторное движение отдается тупой болью в области затылка и висков, чем вынуждает Сокку ойкнуть и тихо зашипеть сквозь зубы, тут же обхватив затекшими руками раскалывающуюся на тяжелые обломки голову. От нарастающих мерными волнами неприятных ощущений ему начинает казаться, будто кто-то мастерски, с помощью инструментов для создания скульптур, выдалбливает из его черепной коробки непонятную и замысловатую фигуру, доставляя ее обладателю самую настоящую пытку. Через несколько слишком затянувшихся минут, все-таки сумев выровнять сбившееся дыхание и преодолев пульсирующую боль, Сокка с трудом поднимается на негнущиеся ноги и, прищурившись от непривычного света одного-единственного факела, начинает с интересом осматривать помещение, в котором ему пришлось оказаться далеко не по своей воле. Охарактеризовать комнату получается всего несколькими словами: металлическая коробка. Хотя, нет, небольшая, но очень значительная поправка: тюремная металлическая коробка. Это становится ясно из-за частичной решетки на внушительной двери, да и, по логике, разве можно было куда-либо еще деть самого обычного пленника? «Стоп. Пленника?..» Только сейчас, потирая все еще нывший от боли затылок, Сокка смутно припоминает события вчерашней — или сколько уже на самом деле прошло времени? — ночи, когда их вечно находящая приключения на одно место тройка решила дождаться утра в абсолютно ничем не примечательном лесу, коих на планете и без того раскинулось бесчисленное множество. И все было бы просто замечательно, если бы Сокке в поздний час не сжала горло жуткая жажда, а в кожаной фляге, как на зло, не оказалось бы воды. В тот момент единственным выходом казалось вполне логичное решение так некстати возникшей проблемы: сходить к протекающей неподалеку реке и наконец избавиться от пустынной сухости во рту. Сходил. Но обратно, увы, вернуться не смог, поскольку был бесчестно оглушен кем-то со спины. Впрочем, сейчас ему уже нетрудно догадаться, кто именно мог так бесстрастно и подло ударить человека сзади по голове, а потом еще и сделать пленником. «Зуко» Возможно, не собственноручно, но в том, что теперь Сокка находится в заключении у своего врага, нет никаких сомнений. Подойдя к двери, он чуть приподнимается на носочки и заглядывает через решетку, видя впереди лишь слабо освещенный коридор, чей конец, кажется, уходит далеко во мрак, куда живым дороги нет. Несколько раз дернув за прутья и убедившись, что те, к несчастью, держатся надежно и провести с ними какие-либо манипуляции не получится, Сокка вновь отходит вглубь камеры и с надеждой, застывшей на кончиках подрагивающих пальцев, начинает внимательно изучать собственные карманы на наличие предметов, способных хоть как-то помочь ему выбраться из этой злосчастной тюремной комнаты. Но его, что не удивительно, ждет лишь разочарование: солдаты Народа Огня конфисковали все, что только было можно. Даже те разрывные шарики с дымом, которые Сокке удалось некогда выкрасть вместе со свитком водной магии у пиратов и, главное, спрятать в потайное отверстие верхней одежды, оказываются бессовестно изъяты. Громко фыркнув с досады, Сокка неожиданно замирает, как замирают коты при виде ничего не подозревающей добычи, и прислушивается: чьи-то шаги глухо раздаются по ту сторону «металлической коробки», возвещая о приходе незваного и явно нежелательного гостя. Впрочем, подобный визит можно расценить и в качестве удачной возможности сбежать. Мгновенно среагировав и уже почувствовав слабое покалывание желанной свободы в области груди, Сокка бесшумно пристраивается рядом с дверью, туда, где свет от факела наиболее слаб, и терпеливо ждет подходящего момента, стараясь не замечать предательского волнения, от которого в животе сворачивается тугой нервный ком. Когда же в замке с характерным скрежетом поворачивается ключ, Сокка напрягается всем телом и, мысленно досчитав до трех, с воинственным кличем набрасывается на зашедшего в камеру солдата Страны Огня, намереваясь вырубить его точным ударом локтем в область шеи. Однако противник оказывается подготовлен к подобному раскладу событий и, ловко перехватив руку нападавшего, бьет того кулаком в область ребер, а после подставляет подножку и откидывает заключенного в сторону, из-за чего последний с силой врезается спиной в стену. Не сдержавшись, Сокка зло шипит от стремительно ворвавшейся в тело боли и, невольно закусывая нижнюю губу и досадливо морщась, поднимает самоуверенный взгляд, говорящий о готовности сражаться в любой момент, на своего врага. — Ты... Перед ним, обезоруженным и лишенным возможности оказать достойное сопротивление юношей, с неотъемлемым высокомерием в прищуренных глазах стоит Зуко собственной персоной, чье лицо кажется неестественно устрашающим в слабом свете мерно тлеющего факела. Но, не считай себя Сокка истинным воином, достойным своего отца, он бы наверняка сконфузился от скользящей в воздухе опасности. — Куда направляется Аватар? Отвечай, и, быть может, я пощажу тебя и твою сестру, — судя по сжатым в кулаки ладоням, Зуко на взводе и готов по непонятной причине вот-вот закипеть, как чайник на огне. Только пара не хватает для полноты картины. — Откуда мне знать, где Аанг опять захочет сделать остановку? Поэтому, во-первых, это дурацкий вопрос, а, во-вторых, я бы не ответил тебе на него даже под страхом смерти. Сокка не боится: ради друзей и сохранения мира от надвигающегося огненного хаоса можно и собственной жизнью пожертвовать, если того действительно потребует ситуация. Хотя, конечно, как ни крути, а все же хочется пожить немного подольше... — Твое геройство выглядит жалко и глупо. — Точно так же, как и твои попытки поймать Аанга. Зуко мысленно проклинает себя за то, что в ту ночь, когда его солдаты притащили бессознательного мальчишку из Племени Воды, он приказал запереть того в трюме корабля, а сам отправился обыскивать лес в поисках Аватара. Надо было убить или покалечить до полусмерти будущего пленника в качестве наглядного примера того, что бывает в случае, если недооценивать магов Огня. А их некоронованного принца — тем более. — Не смей дерзить мне, жалкий крестьянин, — с силой дернув Сокку за верхнюю и отчасти мятую одежду, буквально рычит Зуко, чувствуя, как гнев раскаленной железной проволокой тянется по венам и заставляет ощутить легкое жжение в области ладоней. Сокка судорожно выдыхает, рефлекторно зажмуриваясь и уже ожидая очередного удара или возможного ожога, но вместо этого его лишь раздраженно встряхивают и пренебрежительно отталкивают от себя, заставляя вновь удариться затылком о металлическую стену. — К сожалению, твоя смерть будет сейчас совершенно некстати, иначе я с радостью бы поджарил тебя прямо на месте. Ведь Аватар наверняка захочет прилететь за своим «драгоценным другом», не так ли? Поэтому взятие его и твоей сестры в плен не больше, чем вопрос времени. Сокку от этих слов невольно передергивает, и ему нестерпимо хочется еще раз ринуться в неравную схватку, но ребра продолжают предательски болеть, не давая сделать ни единого свободного движения, и ничего, кроме как прожигать угрожающим взглядом самодовольного Зуко, ему больше не остается. И плевать, что со стороны это выглядит так, будто загнанная в угол жертва безрезультатно огрызается на плотоядного хищника. Зато сам Зуко, кажется, вполне доволен произведенным эффектом и, решая оставить Сокку размышлять над негласным выбором, удаляется в собственную каюту, громко щелкнув замком на прощание. «Аанг, Катара... Пожалуйста, будьте осторожны».

***

Сколько проходит времени с момента первого визита Зуко — неясно. Оно вообще сливается в единое неразделимое и запутанное, как клубок с шерстью, целое. Секунды, минуты, часы — все въедается в кожу одинаково быстро, оставляя после себя лишь какое-то странное послевкусие бессилия и детской беззащитности, которая возникала у Сокки, насколько он сам помнил, всего раз в жизни: когда ему сообщили о смерти матери. Чувство всепоглощающей тревоги, разливающейся по телу с такой же легкостью, как и самая обычная вода, полностью заглатывает свою попавшую в плен жертву с головой и потрохами, не вызывая ничего, кроме остервенелого желания сбежать отсюда при любой удобной возможности. Сокка с явным трудом поднимает голову, отрывая ее от колен, в тот момент, когда до его чуткого к таким вещам слуха доносится уже знакомый и от этого раздражающий скрипучий звук открывающейся двери, а по камере глухим эхом разносятся чужие шаги. — Я уже дал свой окончательный ответ: черта с два я вам что-нибудь расскажу, — Сокка недовольно хмурится, смотря снизу вверх на зачем-то пришедшего во второй раз Зуко. Видеть его снова нет абсолютно никакого желания, потому как ощущать закипающую во всем теле ненависть к этому человеку, но при этом не иметь возможность сделать ему что-либо, доставляет пытку не менее жестокую, чем физические наказания. — Ты так уверен в своем решении? На твоем месте я бы подумал еще немного. Неужели тебе совершенно плевать на судьбу своей сестры? — Зуко прекрасно знает, на что стоит давить в разговоре с упрямым врагом, чтобы воля и самообладание последнего с характерным хрустом покрылись внушительными трещинами, способными в нужную минуту сломить любого, кто встанет преградой на избранном пути. Но в глазах Сокки не мелькает даже тени сомнения в собственном выборе, и лишь слегка подрагивающая нижняя губа выдает его напряжение и естественное переживание за судьбу близкого, заботившегося о нем с самого детства человека и того заводного мальчишки, которому предначертано наконец закончить эту треклятую войну. И ради их безопасности следует плотно держать язык за зубами. — Ты ведь составляешь Аватару маршрут, не так ли? Просто укажи место его следующей остановки, и ты сможешь сократить время до вашей встречи, сохранив жизнь не только себе, — Зуко старается говорить так, как несколько часов назад посоветовал ему дядя, — спокойно и размеренно — уверяя в том, что такой способ развяжет язык пленнику гораздо быстрее, нежели применение грубой силы. Однако терпение от раздражающего молчания Сокки постепенно рассеивается в накаляющемся воздухе не хуже, чем та душистая вода, которую торговцы на суше готовы с радостью продать любому за не самую маленькую цену. — Я подумал еще раз, — ни с того ни с сего севшим отчего-то голосом произносит Сокка, всем своим видом демонстративно показывая весь трагизм сложившейся для него ситуации. — И?.. Однако договорить на миг восторжествовавший Зуко не успевает: земля резко уходит из-под ног, потому как сообразительный и не собирающийся сдаваться просто так пленник, воспользовавшись подвернувшейся возможностью, делает умелую подсечку, тем самым заставляя врага со злобным шипением грохнуться на металлическое покрытие. — И я решил, что мне пора выбираться отсюда. Не теряя драгоценного времени, Сокка быстро подскакивает на ноги и, стараясь игнорировать покалывание в области ребер, спешно направляется в сторону не закрытой на замок двери. В груди тихо начинает теплиться надежда на долгожданное освобождение, придающая энтузиазма и так необходимых в данный момент сил. Но радоваться воину Сокке тоже оказывается слишком рано: не проходит и нескольких секунд, как ступни мучительно обжигает огнем, а пленник, непроизвольно издав сдавленный выкрик, падает на колени и, чтобы заглушить ощущения от только что полученного ожога, царапает ногтями местами заржавевший пол. Попытка побега с позором проваливается и не приносит ничего, кроме безжалостно вгрызающейся в раненные ноги боли, заточенными специально под такой случай когтями впиваясь в покрывшуюся волдырями кожу. Когда мысок чужой ступни с размаху врезается в и без того нывший от голода живот, Сокка не по своей воле заваливается на бок, хрипло дыша и чувствуя, как по губе, а затем вниз по подбородку тянется струйка теплой жидкости из мерно заполняющегося собственной кровью рта. За свою глупость становится обидно. — Еще раз выкинешь нечто подобное, и я сломаю тебе половину костей, — угрожающе рычит Зуко, потирая ушибленный затылок и проклиная уговоры дяди попробовать поговорить с заключенным второй раз. Черта с два он вернется в эту камеру снова!

***

— Принц Зуко, вы сегодня какой-то странный: гневитесь больше обычного, — Айро, сидящий за низким столом для Пай Шо и обдумывающий свой последующий ход, задумчиво потирает подбородок, искоса поглядывая на расхаживающего взад-вперед недовольного племянника, от раздраженного вида которого солдаты невольно шарахаются в сторону, предпочитая лишний раз с ним не сталкиваться. Все-таки, даже несмотря на его относительно юный возраст, попасть к нему под горячую — в прямом смысле этого слова — руку не хочет никто. — Ничего, дядя, не лезьте не в свое дело, — в уже привычной манере огрызается Зуко, со злости выпуская в воздух изо рта самый настоящий пар. По правде говоря, он и сам не знает, по какому поводу его так нервируют и бесят все окружающие предметы, начиная с живых людей и заканчивая элементами интерьера. Красный флаг Народа Огня сейчас действует не хуже яркой тряпки в руках ухмыляющегося тореадора для разъяренного быка. Ему хочется просто взять и выжечь дотла хоть что-нибудь, дабы в нос ударил успокаивающий запах гари, а воздух пропитался приятно расплавляющим внутренности жаром. Хочется ударить кулаком по стене, разбив в кровь костяшки, чтобы болью притупить непривычные ноющие ощущения, комом крутящиеся где-то в груди. Так отвратно Зуко себя уже давно не чувствовал. — Быть может, вам стоит немного отдохнуть? — Айро добродушно качает головой, с уверенностью переставляя очередную фишку, и, будто понимающе, щурится, не переставая примирительно улыбаться. Зуко непроизвольно сжимает ладони в кулаки, оставляя на собственной коже неяркие следы-полумесяцы, которые, впрочем, сходят довольно быстро, и шумно выдыхает, устало опуская плечи. Пожалуй, это единственное стоящее предложение за весь сегодняшний день. Ничего не отвечая, молодой человек молча направляется в свою каюту под довольный взгляд зевающего дяди, которого, по правде говоря, уже самого давно клонит в сон. Скидывая с себя одежду прямо по пути к кровати, принц тут же заваливается на мягкую поверхность и ложится на спину, закидывая руки за голову. Грудь вздымается неприлично часто, и дыхание никак не получается привести в норму: каждый вдох и выдох будто дается с трудом, принося с собой лишь тяжесть, каменной плитой, давящей на живот. Ухудшает нынешнее состояние еще и ноющий после падения и удара о пол затылок, от которого мысли в голове смешиваются в липкую кашу, ловко ускользающую при любой попытке сосредоточиться. «Все из-за этого чертового крестьянина из Племени Воды! Надо было сразу оставить у него на теле пару наглядных ожогов!» Зуко действительно злится и, демонстративно фыркнув, резко переворачивается на правый бок, с силой сжимая подрагивающие от чего-то веки. Не проходит и десяти минут, как в комнате, кажется, становится непереносимо жарко, и даже скинутое одеяло не помогает охладить распалившуюся кожу. В какой-то момент в голове всплывает понимание того, что долгожданной расслабленности ждать уже не стоит, поскольку так не вовремя возникшая бессонница обещает быть долгой, и суметь заснуть в ближайшие пару часов будет просто невероятной удачей. Довольно быстро смирившись со своей участью, Зуко теперь думает лишь о том, как быстрее успокоиться: старается вообразить себе нечто приятное, вроде скорой поимки Аватара, и мечтает об оправданном возвращении на родину, где его, как и полагается, примут со всеми почестями, а отец наконец начнет смотреть на сына как на достойного наследника. Однако, будто на зло, каждый раз, затмевая приятные мысли, в захламленной фантазии всплывают расплывчатые образы знакомых голубых глаз, в которых яростным коктейлем плескаются самоуверенность и беспокойство за своих друзей, несомненно попавших в подстроенную ловушку. Сокка вообще смотрит на Зуко не так, как кто-либо еще: у подчиненных он вызывает лишь страх, редко смешанный с уважением, у врагов и Джао откровенное презрение, у дяди — родственную заботу, а у Аватара — долю жалости, судя по всему, а этот мальчишка... В его взгляде нет абсолютно ничего из вышеперечисленного, только странная готовность в любой момент вступить в неравную схватку и настойчивое желание взять реванш. Идиот. Почему он так рвется на верную смерть лишь для того, чтобы заполучить крохотный шанс на свободу? Неужели его инстинкт самосохранения настолько притуплен, что он не понимает очевидной опасности? С другой стороны, именно за это буквально три часа назад, получив урок, и расплатился не умеющий вовремя остановиться Сокка. «А если я ненароком убил его?» Не то чтобы Зуко переживает за чужую жизнь или беспокоится о пленниках, — ему плевать, чего греха таить? — просто, чуть пораскинув мозгами, он приходит к выводу, что если заключенный уйдет в мир Духов, то Аватар, несомненно, снова потеряет над собой контроль, и все случится точно так же, как и при их первой встрече. А, может, и того хуже. В этом случае довольно ощутимо повышается шанс распрощаться с собственной жизнью, что, вполне ожидаемо, как-то не особо радует. После нескольких минут тщательных раздумий Зуко, не найдя иного выхода, все-таки с умело наигранной и убедительной даже для себя неохотой поднимается с постели и, накинув одежду, покидает свою комнату. Впрочем, вполне возможно, что перечисленные ранее причины есть ни что другое, как необходимое оправдание для самого Зуко.

***

Когда успевшая опостылеть дверь в который раз раздражающе скрипит, Зуко мысленно готовится к очередному нападению, которое, однако, в результате не следует, что и ожидаемо после нанесенных пленнику ожогов: с ними на ноги подняться уже затруднительно. Слабо прищуриваясь от недостатка света, связанного с мерно потухающим факелом, Зуко внимательно осматривает застланное мраком пустое помещение, пока краем глаза наконец не замечает почти не выделяющуюся и не двигающуюся темную фигурку в самом углу камеры. Подойдя на несколько шагов ближе, он может видеть лишь очертания застывшего в одном положении чужого тела и, честно говоря, понятия не имеет, что делать дальше. Кажется, он и сам успел забыть о том, зачем пришел сюда и по какой причине все еще продолжает стоять напротив уткнувшегося лбом в собственные колени Сокки. Тот в свою очередь, устав от прокалывающей уши тишины, совсем немного приподнимает голову — так, чтобы были видны лишь поблескивающие в свете колыхающейся на стене искры огня глаза — и как-то издевательски усмехается, будто понимает нынешнее состояние Зуко: — И зачем пришел, если молчишь? — Заткнись, жалкий крестьянин! — будь тут стол, Зуко наверняка бы стукнул по нему для пущего эффекта: никто, а уж тем более какой-то там мальчишка Племени Воды, не имеет права разговаривать подобным образом с ним, человеком королевских кровей. — Это тебя не касается! Показывая все свое презрение и пренебрежение по отношению к Сокке, он тут же разворачивается и, сжимая со злости кулаки, уже направляется в сторону выхода, однако тихая, почти неразличимая, но все же услышанная фраза заставляет его резко остановиться: — Твоя честь не стоит тысячи уничтоженных жизней и захлебывающегося в собственной крови мира. Именно эти слова вынуждают Зуко устрашающе сощуриться и, обернувшись, быстро зашагать по направлению к невольно испугавшемуся Сокке. Без промедления он хватает слишком осмелевшего мальчишку за горло и уверенным легким движением поднимает того на обожженные ноги, сильнее прижимая его к металлической стене и продолжая угрожающе сжимать чужую шею. — Ты... Не смей больше открывать свой чертов рот, если не хочешь всерьез лишиться языка. Пальцы надавливают на кожу чуть сильнее, и Сокка от недостатка воздуха слабо хрипит, вцепившись в держащую его руку и всеми оставшимися силами пытаясь убрать ее. Но хватка у Зуко на удивление крепкая для своего возраста, и все попытки высвободиться выглядят жалко и бессмысленно. Однако в какой-то момент Зуко замечает за собой странное наслаждение от всего происходящего: ему нравится вид беспомощно трепыхающегося Сокки, у которого уже успевает частично расплестись хвост, а потому темные волосы непроизвольно скрывают глаза и левую щеку, нравится ощущать, как в собственный локоть впиваются чужие ногти, оставляя бледные следы, и нравится чувствовать власть над жизнью другого человека. Но Зуко смотрит не в поддернутые бессознательным туманом глаза и не на пульсирующую на шее вену, а на подрагивающие от напряжения губы, широко открывающиеся в попытке заглотнуть как можно больше так необходимого воздуха. Через несколько секунд он все же ослабляет хватку и не без удовольствия наблюдает за начинающим часто дышать Соккой, который сейчас кажется настолько беспомощным, что с ним можно сделать все, что только в голову взбредет. Впрочем, так оно и есть на самом деле. Не совсем понимая и обдумывая свои же действия, Зуко слегка приседает, чтобы быть лицом к лицу со сползшим на пол заключенным, и, когда последний невольно замирает, все еще пытаясь отдышаться, оказывается к его губам на неприлично близком расстоянии. Дернуться в сторону Сокка не успевает, — да и, признаться, просто не может — поэтому в тот миг, когда его напористо и грубо целуют, у него не хватает сил даже на то, чтобы оттолкнуть от себя ополоумевшего, по его мнению, Зуко. Это тесное соприкосновение губами кажется совершенно абсурдным, неправильным, неестественным и в определенной мере противным, но противным в каком-то странном смысле: от него не тошнит и не выворачивает наизнанку, просто непривычно. С каждой секундой поцелуй становится все жестче и увереннее, больше походя на тот самый реванш, который так хотел взять Сокка. Пусть и не похожим образом, но ничего, кроме как кусать чужой язык и, подобно настоящему воину, показывать свою невозмутимость, сейчас и не остается. Именно в тот момент, когда Зуко, ощущая во рту солоноватый привкус крови, отстраняется от тяжело дышащего Сокки, в камеру вбегает один из охранников и, отдав честь, не без тревоги в голосе сообщает: — Господин, на нас напали. — Кто? — Аватар, Господин... После этих слов Сокка, уставший, с вымотанными нервами и ноющими ранами на теле, уже не может воспринимать что-либо извне: ни окружающую суету, получившуюся из смеси взрывов и чьих-то выкриков, ни родные девичьи руки, подхватившие его, ни привычный с детства голос, лихорадочно шепчущий о том, что подобные ожоги легко лечатся, ни шершавую поверхность знакомого седла. Хотя оно, возможно, даже к лучшему. Однако Сокка так и не узнает, что за тем, как его, бессознательного «жалкого крестьянина», вновь уносит гигантский летающий зубр, будет до самого конца наблюдать тот самый «чертов принц».