Да не введи во искушение

Его самое большое сокровище — тонкий, изогнутый стилет, одна из многочисленных провальных попыток Ордена достать Дракулу. Алукард ненавидит этот гнутый кусок металла, покрытый зазубринами и царапинами. Алукард хранит его, как самую большую драгоценность. Клинок до сих пор остер и способен с легкостью вспороть кожу. Поэтому Алукард обращается с ним осторожно. Привычным уже, почти что ласковым жестом касается рукояти. Само лезвие почти черное от проклятой крови, которая оказалась способна навредить даже металлу. Поверхность его неравномерно покрыта темно-бурыми наростами. У Алукарда начинают подрагивать пальцы. Несмотря на безжалостное время, что превратило покрывающую лезвие кровь в сухую, осыпающуюся корку, она все равно источает густой, тяжелый запах. Рот тут же наполняется слюной, нижнюю губу царапают удлинившиеся клыки. Алукард трет висок, пытаясь прогнать головокружение, убедить себя в том, что он — человек и не должен вести себя подобно зверю. Выражение его лица сейчас больше похоже на маску — холодный, безразличный лик статуи, которой скульптор, сколько бы ни бился, так и не смог придать иной эмоции, нежели равнодушие. Сохранять контроль с каждым мгновением становится все труднее. Голод — темный, древний, как само время, поднимается из глубины. Алукард благодарит своего Бога за то, что никто не видит его сейчас. Будь это кровь человека или же одной из тех тварей, что терроризируют округу, было бы гораздо легче. Нет, лихорадочно думает он. Было бы легче, если бы ему, до конца так и не завершившему превращение, не требовалась кровь своего Создателя. Чтобы вообще не было никакой тяги, никакого иррационального обожания и не подавляемой потребности ощущать. Но все это — есть. И от одного только запаха старой, засохшей крови отказываются держать ноги, заставляя опуститься на холодный пол. Сопротивляться становится все труднее: по телу бежит крупная дрожь, заходится в бешеной пляске сердце, кожа лоснится от пота. Алукард глотает воздух судорожно, жадно, безуспешно пытаясь успокоиться. Стараясь не думать о происходящем сейчас безумии, он, прикрыв глаза, подносит клинок к своему лицу. Чуть помедлив, осторожно касается лезвия губами, ведет языком по темной корке. Проводит самым кончиком, едва соприкасаясь, замирает, почти не дыша, а затем с нажимом ведет от самой крестовины до острия. Остатки крови на клинке небольшими чешуйками опадают с лезвия. Острая кромка режет язык, когда он забывает об осторожности. Где-то на самой грани сознания, не затронутой жарким дурманом, Алукард думает, что следует быть осторожнее, иначе даже этих остатков, жалких крох не хватит надолго. Чужая кровь дурманит рассудок. Алукард знает, что если пойдет дальше, то снова будет стыдиться, презирать себя за то, что не смог вовремя остановиться. Как уже много раз до этого, будет в молитве перебирать четки, склонив голову перед святыми ликами Основателей. Желая очистить душу от этой грязи и тьмы. Желая повторить это снова. Кожа на запястье так и не зажила с прошлого раза. Неопрятную ткань, заменяющую повязку Алукард даже не разматывает — сдирает стремительным, нечеловеческим движением. Его собственная кровь горчит и обжигает горло. Он давится ей, водянистой и отдающей падалью из-за голода и всевозможных настоек, призванных подавить его сущность, но заставляет себя глотать. Откуда-то изнутри, медленно и неотвратимо, поднимается тошнота. Несмотря на все отрицание, надежда на то, что с каждым разом его тело реагирует на подобное слабее, нежели в предыдущей, греет. Алукард прекрасно осознает, как же жалок он в эти самые мгновения. Даже убийца и насильник стоят сейчас выше его, даже пьяница, продавший свою жену за бутыль дешевого пойла. Но если в трезвом уме это помогло бы ему держаться, то теперь только распаляет. Толкает продолжать, не останавливаться на достигнутом. Какая разница, как глубоко падать, если подняться он никогда не сможет? Ему не хватает тошнотворного вкуса собственной крови, и Алукард начинает представлять. Теперь, прокусывая и без того израненную кожу, он делает это с осторожностью, почти трепетом. Загоняет как можно дальше отрезвляющую мысль о несоответствии и представляет под своими клыками жилистые запястья Дракулы. Он ласково гладит кожу языком, перед тем, как начать пить. Представляет, как длинные, острые ногти невесомо проходятся по щеке, способные изуродовать, но дарящие неловкую ласку. Представляет, как чужая ладонь ложится на затылок, отводя волосы с лица, или же оттягивая за них, когда его действия невольно причиняют боль. Происходящее возбуждает Алукарда. Неловкая фантазия о пьянящей крови во рту и жесткой ладони в волосах доводит его до такого состояния, которое не под силу вызвать даже полуголым девицам в тавернах, предлагающим себя за горсть монет, что так смущают его братьев по Ордену. Одной рукой Алукард ведет по бедру. Легко, без нажима, как, по его представлению, сделал бы Дракула. Касается выступающей косточки, поднимается на живот и грудь. Рана уже почти не дает крови, и он без колебаний прокусывает кожу немногим выше. На открывшийся укус он старается не смотреть — слишком уж неприятно выглядит тот, посеревший и исходящий маслянистой сукровицей. Тошнота становится сильнее, начинает кружиться голова. Жар внутри только разгорается. Алукард откидывается прямо на холодные плиты пола. Слабость внутри растет, но остановиться сейчас он просто не в состоянии. Закрывая глаза, он видит, как угловатая фигура Дракулы склоняется над ним, но не чувствует даже подобия страха. Только всепоглощающее доверие и необоснованную, но непоколебимую уверенность, что тот не причинит ему вреда. Он представляет восхитительную тяжесть чужого тела на своем. Почти что ощущает, как кончики волос приятно щекочут шею; как собственнически ложится чужая ладонь на плечо, отводя волосы и ткань куртки, обнажая кожу, под которой пульсирует крупная артерия. Как царапается жесткая щетина, как клыки мягко проникают в плоть. Алукард содрогается всем телом, судорожно хватает ртом воздух. Эта фантазия вводит его в экстаз, заставляя стыдливо кусать губы и тянуться к пряжке ремня. Кровь Дракулы привязала к нему все те пороки, от которых их пытались отвратить в монастыре. Седой отец-настоятель, брызжа слюной, вещал о том, что содомитов ждет сам Сатана. И Алукарду даже не приходило в голову хотя бы единожды поддаться искушению. Даже в самых безнадежных и жутких походах, он с гневом отвергал предложения братьев присоединиться к их утехам. Сейчас же он ощущает эйфорию, представляя, как скармливает себя отродью тьмы; как ложится под собственного отца. Именно ладонь Дракулы гладит его под холщовой тканью штанов, именно от его клыков и языка Алукард не может сдержать стонов. Мысль о том, как перемешивается их и без того схожая кровь, становясь единым целым, доставляет ему извращенное удовольствие. Алукард прогибается в пояснице, разводит колени. Зажимает рот ладонью, опасаясь, что его стон, едва ли не крик, могут услышать. По телу будто бы проходит судорога, несущая в себе и тягучее удовольствие, и разрывающую внутренности боль. А потом приходит пустота. Алукарду кажется, что у него не осталось сил даже чтобы пошевелиться. Дыхание у него будто у загнанного зверя, с хрипами и присвистом; волосы неприятно липнут к мокрой от пота коже. Безумно хочется закрыть глаза, но он заставляет себя привстать, оперевшись о стену. Нельзя, чтобы его нашли в таком состоянии. Чтобы увидели вспоротые запястья, пятна и потеки на одежде, поняли, что причина его пылающему лицу и жгучему смущению. Это тяжело, но он поднимается. С каждым разом тело предает его все больше, собственная кровь, когда-то приносившая облегчение, становится отравой. Алукард знает, что долго не протянет. Вампирский замок, едва видимый из окна высоко под потолком, дразнит, обещая избавление; пугает, грозясь превратить все фантазии в пустоту. Глядя на него, Алукард ощущает странную надежду. И решает, что стоит попробовать. *** Стоя у резного балкона, Дракула чувствует свое дитя, свою кровь, так же ясно, как самого себя. Разрывает изнутри голод, отравляет разлагающаяся кровь, точит непонимание и одиночество. Прикрывая глаза, он вновь видит самые яркие его мысли и образы, ощущает, будто все происходит с ним самим. Облокачиваясь на перила, Дракула думает, что уже давно следует взять ситуацию в свои руки.