Догадайся с трех раз

Если бы бог существовал на самом деле, то наверняка, когда создавал меня, он бы говорил: "Так... ну а ты... блять, я даже не знаю. Давай ты будешь портить со всеми отношения". Потому что именно это у меня получается лучше всего. И сейчас я вообще понятия не имею, что делать: то ли ебнуть по физиономии идиота малолетнего, то ли отвести за руку к мамочке, пусть, блять, миссис Тейлор объясняет своему сыночку, что хорошо, а что плохо, если не удосужилась сделать это в детстве. И в эту минуту, когда мелкая пакость плещется в душе, я валяюсь голый на кровати и вместо того, чтобы получать удовольствие от предвкушения хорошего траха, думаю о том, что молодое поколение сейчас полностью ебанулось на всю голову, вознамерившись испортить настроение мне и моему члену. Потому что, когда из джинсoв малолетки, с которым ты, по какой-то насмешке судьбы живешь и трахаешься неожиданно выпадает пистолет, становится как-то неуютно. И хочется сделать очень многое, чтобы объяснить юноше с горящим взором долбоёба обыкновенного, что оружием никогда не добиться мира и спокойствия. И чувство безнадежности подобных объяснений становится тем глубже, чем отчетливей понимаешь, что ни хуя ты не объяснишь молодому гею в нашем ебанном гетеросексуальном обществе с его предрассудками. Причем гею с недавно проломленной гомофобом головой. Ебать, как все запущено-то! Я всё могу понять и даже, более того, понимаю. Мне уже не девятнадцать и мозги, смею думать, я не все проебал в «Вавилоне». Но сам факт того, что ни хера я Тейлора не смогу переубедить или заставить выбросить этот хренов пистолет изрядно портит мне нервы. Когда чисто вымытый и благоухающий гелем мелкий засранец выходит из душа, я уже призывно лежу раскинувшись голым на кровати и небрежно поигрываю пистолетом. И это, блять, не метафора, я совсем не свой член имею в виду. Пистолет настоящий. К сожалению, еби его нахуй. А еще - до охуения хочется уебать посильнее Коди Белла, доморощенного террориста и полного отморозка, который и вбил Солнышку идеи о защите гейских задниц с пистолетом в руках. Моему, смею заметить, бойфренду, которого, если что, отмазывать от полиции придется мне. И хоронить, в случае чего, тоже. У меня волосы дыбом на руках встают, а память, сука, услужливо подбрасывает образ годичной давности: окровавленного неподвижного Тейлора на холодном бетоне подземной парковки с проломленной головой. Я несколько минут был уверен, что пиздёныш мертв… ебать, где эти гребанные сигарeты, аж в глазах потемнело. Нет уж, нахуй, блять. Я пытаюсь закурить, а потом понимаю, что ни хрена не смогу: руки дрожат. Хрен с ней, с сигарeтой этой блядской, потом покурю. Сейчас меня, образно говоря, интересует не трубка мира, а томагавк. В виде фигурного куска холодной смертоносной стали удобно лежащего в моей ладони. Солнышко пытается отстоять свое право на ношение оружие, я вяло переругиваюсь с ним, с каждой секундой убеждаясь, что все бесполезно. Оружие для мужчины - один из самых больших соблазнов, особенно когда ему всего девятнадцать и он гей, уже столкнувшийся с несправедливым отношением нашего гребанного мира. - Ладно, я верну ему пистолет, - вдруг говорит Солнышко, заставляя меня поперхнуться очередной порцией нотаций, которые я собираюсь ему впаривать. – Только перестань истерить. - Ты как разговариваешь, засранец? – моему возмущению нет предела, но где-то внутри, глубоко в душе, я радуюсь, что чертово оружие больше не будет в пределах досягаемости пиздёныша. Блять, да я как папаша с ним говорю… Тейлор, сволочь ты малолетняя! - Нормально разговариваю, - огрызается наглая пакость, но легкие нотки вины заставляют меня прикусить язык и не углублять конфликт. Потому что он и так уже углублен – дальше некуда. Пиздёныш знает, как я отношусь к оружию, и помнит о строжайшем запрете приносить его в лофт. Кроме того, у меня всё на физиономии написано: я зол. Ненавижу себя в таком состоянии, потому что бОльшую истеричку, чем злой я, найти трудно. Об этом почти никто не знает, думая, что Брайан Кинни – это такой железный ёбарь со стальными яйцами, которому все по хер. Собственно, кроме меня об этом, действительно, больше никто не знает. Кроме вот этого вот недомерка, который каким-то уму непостижимым образом сумел забраться мне в мысли, душу, разворошить все внутренности, как гребанный термит и попортить столько крови, что никакому блядскому вампиру и не снилось. А еще – у меня встал. Вот в этот момент, сразу же. И внутри всё дрожит от желания секса с Тейлором. А мелкая скотина мало того, что все просекает, так еще и провоцирует, заставляя меня терять голову, что не так уже часто бывает. Он пытается опрокинуть меня на спину, крепко держа мои запястья над головой. Я, конечно, могу сразу же сменить наше положение на прямо противоположное, просто потому, что я больше. И объективно сильнее. Но я сопротивляюсь и дергаюсь достаточно сильно, чтобы у Тейлора не возникло подозрений по этому поводу. Я сам не понимаю сейчас себя, но знаю, что иногда, крайне редко на меня находит. Я так привык быть сверху, быть топом, что иногда мне просто необходимо оказаться снизу. Порой, мне становится даже жаль, что этого почти не бывает – я могу позволить себя трахать только тому, кто умеет отдаваться этому делу так же безумно, как я, а практически никто со мной не может сравниться. В Питтсбурге уж точно. Причем, довольно долго я был в этом полностью уверен. И уж точно, мне в самых страшных снах не приснилось бы, что я позволю себя поиметь мелкому школьнику на двенадцать лет меня младше. А я позволил и даже не один раз. Дважды. Первый – когда провел ночь в полицейском участке и чуть не рехнулся, зная, что Тейлор был на извращенской вечеринке у ебанного Сепа, а второй – когда мы помирились после возвращения пиздёныша от скрипача. Я трахал его всю ночь так, что под утро у меня член болел, а сам я чувствовал себя полностью выжатым. Но не мог остановиться, не мог оторваться от мокрого от пота и спермы Тейлора, без которого мне было блядски, неебически хуёво. Не мог оставить его в покое, оставляя на нем синяки и отметины губами, пальцами, зубами; не мог даже просто откатиться на другой край кровати, разжать ладони и перестать ощущать его кожу, которую не трогал почти полгода. Крыша поехала, вернее, полностью слетела. Я разрешил ему трахнуть себя только чтобы он продолжал касаться меня, только для того, чтобы ощущать его тело своим. Да, знаю, что среднестатистический кретин любого пола и ориентации натрахавшись, просто вырубился бы, обнимая партнера. Но только не я. Не то, чтобы мне этого не хотелось, но я не мог позволить себе такой роскоши побыть скучным обыкновенным хреном. Поэтому, вместо того, чтобы провалиться в полуобморочный сон после годного траха, сжимая стальной хваткой блондинистую сволочь, я просто уткнулся лицом в пoдушку и швырнул oдеяло с кровати. Не хотелось ничего говорить, да если бы и хотелось – хрена с два я бы сказал. Просто раздвинул бы ноги пошире, наверное, чтобы совсем уже понятно было. Но Тейлору слова не понадобились, чему я в тот момент был несказанно рад. Он сам был оттрахан до полусмерти, но так как в ту ночь я вполне осознанно старался подавить его и показать как можно яснее, что он принадлежит мне и сознательно блокировал любые проявления активности с его стороны, то и сил у него оставалось немного больше. Чего еще было желать? Я не хотел терять с ним тактильный контакт, он не мог упустить блядски редкую возможность трахнуть Брайана Кинни – и мы провели еще один заход к нашему взаимному удовольствию. Лично я поймал полный кайф, от которого потом не мог отойти долго, обкончав все простыни, хотя, откуда во мне еще что-то оставалось после той сумасшедшей ночи я понять не мог. Солнышко, сука, был великолепен, уж я-то знаю толк в трахе. В тот момент у меня точно было помешательство, потому что я готов был молиться на его член в моей заднице, который доставлял мне такие охуительные ощущения. И то, как он откидывался назад, выходя почти полностью, и оставляя внутри одну головку, плотно проводил ею у самого края входа, заставляя меня кусать губы, чтобы сдержать стоны. И то, как потом он резко загонял до самого конца, попадая прямо по прoстате, от чего я почти терял сознание, так остро чувствуя его в себе, что казалось, каждый дюйм его члена отпечатался во мне, как шрам от глубокого ожога. И потом еще долго воспоминания о том разе периодически всплывали в моей памяти, вызывая странное тянущее чувство тоски пополам с возбуждением. Я знал, что просто так попросить Тейлора об этом я не смогу, а кого-то другого – не захочу. Я и так хотел только проклятого пиздёныша, так что, обратную силу эта хуйня имела такую же. Я хотел трахать Тейлора, я мог позволить трахнуть себя только Тейлору. Я был настолько спаян с ним, что, в сущности, в тот момент не было никакой разницы: он меня или я – его. Вот и сейчас это ощущение возникает снова, когда Тейлор сильно придавливает меня к полу, вжимаясь вставшим членом в мой собственный стояк. А рядом с нами валяется пистолет. - Кто победит, тот и сверху, - сквозь стиснутые зубы выдыхает Тейлор прямо мне в лицо, а мне еще хватает сил саркастически улыбнуться и прекратить сопротивление, полностью расслабившись. Чтобы Тейлор понял, что пока победить Брайана Кинни у него кишка тонка. Если бы я не позволил, то хуй бы он меня трахнул. Хотя, это не совсем так, но пиздёнышу знать об этом совсем не обязательно. Не стоит ему обладать потенциально опасной информацией, да еще и точно знать степень опасности. Догадывается – хрен с ним, а вот уверенность в этом я развивать не позволю. И так все крайне непонятно и неустойчиво. - Смазка в верхнем ящике, - сообщаю я хриплым голосом, пытаясь из последних сил сохранить хотя бы остатки гребанного самообладания, которое сейчас явно вышло на перекур. Вернее, перетрах. – Резинки – там же. И поосторожнее, не то потом я тебе засуну в задницу самый большой фаллоимитатор Теда. Сразу два. - У нас своих хватает, - зубоскалит Солнышко, натягивая презерватив и щедро поливая меня смазкой, и внезапно лицо его становится совсем серьезным и немного растерянным. – Я… тебе будет хорошо, вот увидишь. - Верю, - киваю я, криво усмехаясь. – Только давай ты прекратишь пиздеть и займешься моим членом... вернее, задницей. И… быстрее уже, блять. Мне трудно терпеть сейчас, когда я нахожусь в зависимом положении. Это гребанная психология: когда я сверху, я могу терпеть сколько угодно, кончать и продолжать трахать, заставить член встать, как по волшебству или кончить по желанию. Но сейчас, когда я позволяю быть себе слабым, вернее, зависимым от кого-то другого, открываясь, давая доступ в свое тело, доверяя так, как никому больше, я понимаю, что могу кончить в любую минуту, только от одного прикосновения Тейлора. Который, сволочь такая, медлит, видимо опасаясь сделать мне больно. Растягивает, гладит, осторожничает… кретин садистский. И приставив член к моему входу начинает медленно, по сантиметру входить. Я, наверное, тоже кретин, потому что, не в силах больше ждать сам резко двигаюсь навстречу его телу, насаживаясь на член Тейлора, который, кажется, даже дышать перестает от ужаса, замирая надо мной и уже во мне. Блять, это все-таки охрененно больно. Но я должен был это почувствовать, должен был сбросить это ебанное напряжение после того, как снова испытал страх за пиздёныша. С этими его пистолетами, ебнутым Беллом, «Розовой Бригадой», ебать её через турник и радикальными идеями, которые годятся только на то, чтобы сдохнуть где-то в переулке у помойного ящика пытаясь гордо поднять голову и пуская кровавые пузыри. - Ты что, совсем уже?.. – бормочет мелкая пакость, тяжело и рвано дыша и стискивая пальцы у меня на бедрах, но не делает ни малейшего движения, давая привыкнуть к ощущению заполненности. – Я же не успел тебя даже растянуть… Брайан, ты так из-за пистолета, да? Виноватые нотки в голосе Тейлора являются вполне удовлетворительной компенсацией за милитаристские выкрутасы засранца и мою боль. Кроме того, я же должен ему что-то ответить по поводу моей невиданной доброты и щедрости. И каждый раз придется подыскивать приемлемые объяснения и ему, и себе, почему я хочу трахать Тейлора. Почему я хочу, чтобы Тейлор трахал меня. Почему я, блять, вообще думаю о такой поебени, когда у меня в заднице может, и не самый большой, но самый охуительный член Питтсбурга… после моего, разумеется. - Двигайся, пиздёныш, - я все-таки игнорирую солнышкин вопрос и выталкиваю слова из себя с трудом, потому что голову уже ведет, а мысли тают, как сигаретный дым под потолком «Вавилона». – Ты сегодня вывел меня со своим хуевым пистолетом… поэтому постарайся получше… иначе рискуешь… - Я помню про резиновые члены, - фыркает Тейлор и, больше не медля, начинает двигаться, чередуя плавные и резкие движения, которые полностью отшибают мне разум. Дальше я помню только кайф от траха и наши стоны, от которых, честно говоря, оглохнуть можно было. А потом я опять потребовал от щенка выбросить пистолет нахуй, на что расслабленный и удовлетворенный Тейлор снова дал мне слово покончить с оружием. Эх, чего не сделаешь ради спокойствия в семье… то есть… ну да, то-то и оно. Случилось – чего уж теперь… Уставший и совершенно довольный пиздёныш засыпает на мне как убитый, а я еще долго ворочаюсь, пытаясь не разбудить блондинистое недоразумение и устроиться поудобнее. Задница болит все-таки. Но на первый план выходит вовсе не боль, а тянущее беспокойство и страх за этого мальчишку, который значит для меня так много. И заснуть до утра я уже не смогу, я знаю точно. Я изо всех сил надеюсь, что Тейлор ни о чем не догадается, хотя, после третьего раза надо быть полным уёбком без мозгов, чтобы не понять, что со мной творится. Но я все равно надеюсь… а что мне, блять, еще остается? Наивный я. Тейлору совсем необязательно знать, что трахнул он меня потому, что я его люблю. Впрочем, такая ебанная хуйня ему и в голову не придет, слава небесам. Хватит и того, что эта самая хуйня прочно поселилась в моей голове. А я хочу курить, как всегда после охуенного траха.